Шрифт:
Фома взял со стола свою папаху, надел на черные кудри и торжественно объявил:
— Собрание окончено, товарищи!.. Можете расходиться по домам.
Опять зашарашились и загалдели мужики, теснясь к дверям кухни:
— Вот это дело, мать честна!
— Нашлепали старикам фронтовики!
— Хлобыстнули старичков, Якуня-Ваня!
— А куда же теперь комитет-то?
— А я ж тебе говорил, сукину сыну… а? Говорил?
— Правильно, Егор Лукич: сивому мерину под хвост старый-то комитет.
— Не подкачали белокудринцы!
— Пра-виль-но-о-о!..
А богатеи, выходя с собрания, многозначительно переглядывались и так же многозначительно роняли слова:
— Ладно, посмотрим…
— Поговорим ужо в другой раз…
Окруженный избранными депутатами и фронтовиками, Фома взял из угла винтовку, перекинул ее за плечо и еще раз торжественно крикнул, покрывая галдеж толпы:
— Для организации полной Советской власти… прошу выбранных депутатов… зайти ко мне…
Глава 30
Суматошный был этот год в урмане. События мелькали перед глазами белокудринцев, словно картины во сне. Не успевали мужики к одним порядкам приглядеться, как в деревне новая диковина объявилась.
Сразу после выборов Совета Фома приколотил к углу своей покосившейся избы красный флаг и широкую сосновую доску, на которой Панфил нарисовал:
«Белокудринский Совет рабочих и крестьянских депутатов».
Тогда же депутаты назначили Фому председателем совдепа, кузнеца Маркела — заместителем, Панфила — секретарем, Афоню-пастуха — сторожем.
Почти каждую неделю собирал Фома депутатов в свою избу на заседание и от имени совдепа объявлял приказы по деревне.
Первым делом совдеп приказал мужикам по всем общественным делам обращаться за разъяснением к председателю или секретарю совдепа и без разрешения совдепа никаких общественных дел не чинить.
Ходили депутаты по дворам и лично объявляли приказы совдепа домохозяевам.
Мужики спрашивали:
— Какие же общественные дела не дозволяются?
Депутаты разъясняли:
— Скажем, лес рубить на дрова или на постройку… без разрешения… Нельзя самовольничать…
— Зачем же спрашивать разрешения… Ежели его, лесу-то, урман непроемный… в тыщу лет не прорубишь?!
— Нельзя, товарищи, — урезонивали мужиков депутаты. — Закон порядка требует… Не царское время… своя власть — мужицкая! Соблюдать надо…
— А ежели корчевать под пахоту?
— Ну, и корчуй… мы ведь не воспрещаем… Руби сколько хочешь… только спросить надо у совдепа.
Потом объявлено было по всей деревне, что, согласно декрету, дедушке Степану Ивановичу Ширяеву совдеп возвращает все права, отнятые сначала царем, а потом уполномоченным буржуйского городского комитета.
Опять ходили депутаты по дворам и объявляли:
— Совдеп возвращает все права дедушке Степану… по гроб жизни… и чтоб не было никакого сомнения у мужиков насчет декрета…
— А какой такой декрет есть? — допытывались мужики.
— А вот тот самый декрет и есть, — разъясняли депутаты, — который в бумажке Фомы Ефимыча прописан… В той бумажке, что от городского совдепа выдана ему…
Перед масленой приехал в Белокудрино из волости поп — ругу собирать.
После короткого заседания депутаты разбрелись по деревне и объявили строгий приказ:
— Ничего попу не давать… потому что Советская власть от себя отделяет церковь и всех попов…
Так ни с чем и уехал поп.
А перед пасхой по просьбе депутата Андрейки Рябцова совдеп объявил приказ о том, что отцу Андрейки старику Рябцову запрещается ханжу гнать, а самогонный аппарат его отбирается.
До весеннего половодья Фома съездил в волость. По деревне опять тревожные слухи пошли:
— Новый приказ Фома привез…
— Сказывают, новая власть подати будет брать.
Но Фома не говорил об этом ни слова.
Никакого приказа совдеп не объявлял.
А когда подошли весенние посевы, Афоня обегал все богатые дома и от имени совдепа приказал хозяевам этих домов явиться на заседание совдепа.
Пришли в тесную избу Фомы старик Гуков, бывший староста Валежников, скупщики пушнины Клешнин и Максунов, богатые посевщики и скотоводы — Оводов, Ермилов, Гусев, Бухалов и Хомутов.
Пригласил их Фома садиться на скамейки, сам встал за столом и, в присутствии всех депутатов, торжественно объявил: