Панфил затянулся из трубки и добавил:

— Теперь можете высказываться… которые желают…

Но высказываться никто не хотел. Мужики дымили трубками и молчали.

Наконец Сеня Семиколенный крикнул из угла:

— Чего тут высказываться-то, Якуня-Ваня!.. Все правильно обсказал Панфил Герасимыч… И мы вполне согласны.

— Знамо дело, согласны!

— Согласны! — отозвались другие из бедняков.

Панфил еще раз спросил:

— Все согласны или не все?

Собравшиеся дружно ответили:

— Все согласны!

— Все-е-е!..

Богатые мужики и старики растерянно обводили глазами кричавших. Но молчали.

Панфил громко сказал:

— Значит, дело это можно считать поконченным. Завтра с утра ревком объявит обложение богатых дворов скотом и зерном… Митинг объявляю закрытым!

В этот же вечер ревком сделал раскладку. А в понедельник с утра вооруженные партизаны и милиционеры начали обходить дворы богачей, собирать скот и сгонять его во двор Панфила; туда же велели богачам возить и сдавать зерно.

Богатеи внешне покорно отдавали скот и зерно, но втихомолку роптали. Жены их пробовали было шуметь, но их скоро утихомирили.

Когда повели со двора Валежникова коня и корову, Арин Лукинишна выскочила на улицу и завыла:

— Гра-би-те-ли-и-и!.. Мо-шен-ни-ки-и-и!..

Партизаны мигом окружили ее с угрожающим криком:

— Это мы-то грабители?

— Ах ты, стерва толстомясая…

— Взять ее!

Взглянула Арина Лукинишна на злобные лица бородатых партизан, на их винтовки и пала на колени:

— Простите, мужики! — завыла она уже другим голосом. — Не губите, товарищи!.. Христом богом прошу…

Постращали партизаны Арину Лукинишну, а больше стыдили ее за жадность:

— У вас десятилетние скирды стоят необмолоченные, а люди с голоду дохнут!

— Стыда у вас, у богатых, нету!

— Обедняешь ты, что ли, отдав одного коня и одну корову?

Поднявшись на ноги, Арина Лукинишна всхлипывала, сморкалась в фартук и причитала:

— Христа ради… не срамите… освободите… товарищи…

Партизаны ругались:

— Тьфу, язвом бы те язвило!

— Жадность обуяла?

— Тьфу! — плевались они и понемногу отходили от Арины Лукинишны.

Ребятишки быстро разнесли по деревне слух, что партизаны хотели арестовать Старостину жену. После того богатеи начали уже удерживать своих воющих баб:

— Не шумите вы, ради Христа!

— Арестуют еще из-за вас…

— В тюрьме насидишься…

А партизаны ходили от двора к двору, собирали скот и верно. Потом два дня распределяли собранное между дворами бедняков.

В конце недели приехал из города выпущенный из тюрьмы Филипп Кузьмич Валежников. Приехал не один, привез с собой работника.

Вскоре после того вернулись в деревню и молодые ребята, бывшие в колчаковской армии.

По деревне опять тревожные разговоры пошли.

Со слов вернувшихся парней бабы рассказывали, что в России большевики сгоняют народ в коммуны и грабят какой-то разверсткой.

А белокудринские партизаны расхваливали жизнь в новоявленской коммуне и подговаривали мужиков на организацию своей коммуны в Белокудрине.

На шестой неделе великого поста приехал в Белокудрино рабочий Капустин. Он созвал всю деревню на митинг, чуть не весь день рассказывал мужикам о войне, о голоде и о болезнях, в которых мучилась вся республика. Опять разжалобил белокудринцев. Многие плакали, слушая его речи. В конце митинга сообщил Капустин, что приехал он разверстку собирать, и объяснил, в чем заключается эта разверстка.

Только одни сутки побыл он в Белокудрине: помог ревкому разверстать между дворами сдачу скота, масла и яиц и утром, чуть свет, поскакал дальше.

Не велика оказалась разверстка. Со всей деревни требовалось собрать: двадцать голов рогатого скота, пять пудов коровьего масла и две тысячи яиц.

А богачи все-таки ворчали:

— Почему мы должны своим добром за других расплачиваться?

— С кого же брать? — спрашивали их разоренные мужики.

— Со всех поровну надо брать, — отвечали богатеи.

— А ежели у нас нет ничего?

— А мы чем виноваты, что у вас нет ничего?

Спорили мужики. Ругались между собой. Неприметно опять разделились на два лагеря.