— Да? — не совсем поверил Кузьма Никодимыч. — Подумать только, вы и этот змей-горыныч спали в одной каюте! А если бы он присосался к вам?.. Пожалуй б, задушил?

Другой бы кто-нибудь посмеялся над неосведомленностью Кузьмы Никодимыча, Назар сдержался.

— Погодите, — предупредил Кузьма Никодимыч. Тотчас вытянул шею, локти отвел от туловища, весь побагровел — сделался под цвет линолеума на палубе. — Нашел! Ах он какой! Под ковер забрался!.. Тоже теперь коричневый.

Уже не помышляя погулять отдельно от всех, Назар взял одно ближайшее щупальце кальмара, накрутил его на руку, как веревку, и потянул к себе.

— Зубы у него есть? — присел рядом Кузьма Никодимыч.

— Проверьте-ка сами.

— Ведь задержу вас. Неудобно. А?

Кузьме Никодимычу потребовался карандаш: не решился исследовать рот моллюска голой рукой. Выдвинул ящик письменного стола. Еще один.

В каюту Назара вошел Плюхин, не узнал Кузьму Никодимыча со спины. Сказал про чернила:

— Хватился, от них ничего не осталось. Ни капли. Я говорю…

Позади него в дверном проеме громоздился мужчина в брезентовой, не новой и не очень поношенной накидке поверх белой армейской шубы, трогал у себя взлохмаченную бороду и щурил чуть раскосые дружелюбные глаза.

Как нарочно, разговор у Назара, Плюхина и Холодилина не клеился. Чего-то им не хватало.

Все сели.

«Холодилин? — задумался, ушел в былое Кузьма Никодимыч. — После ранения я вернулся в часть, как все. Руки-ноги у меня гнулись. Только слух никак не возвращался. Потому мой командир затруднялся, к чему такого пристроить? А мне давно приглянулись двукрылки. Маленькие, юркие — они всегда летали вроде подсобных. На пробу: что получится?»

— Не запомнили вы, мил человек, Расторгуева? Не вывозили его в войну на ПО-2? — страдальчески, с усмешкой непростительно обойденного родственника обратился он какое-то время спустя к Холодилину.

— Бомбардир?.. — вскочил Холодилин. — А как же! Так это… ты? — Раскачал Кузьму Никодимыча за плечи. — Здоров! Где свидеться-то нам привелось! Батюшки-светы! Кузьма, а как по отчеству… дай самому припомнить, еще не совсем — не отказывает мне память! Никодимыч!.. Каково?

На переборке, в штормовой полочке, звякнул графин, — так крепко обнялись Кузьма Никодимыч и Холодилин, стиснули друг друга, заколотили ладонями по спинам.

— А я приглядываюсь с одного бока — он! — полез в карман за платком Кузьма Никодимыч. — С другого — еще больше того. Охо-хо! Значит, в бухту загнала тебя жизнь-то? Сюда? Далеко!

— Получается так. Без обману.

— А давно?

— Уже годиков двадцать с гаком.

Смекнув, что к чему, Назар спятился к двери, вышел, разыскал врача:

— Ксения Васильевна! Вы же не израсходовали весь дезинфицирующий материал. Во как он нужен. Срочно.

Приблизиться к медицинскому спирту кок никому не позволил, сам собственноручно развел его в колбе точно по географической широте, на пятьдесят два градуса. Выставил к главному угощению нарезанный по-ресторанному хлеб, обжаренные в сливочном масле крабы, к ним — гору тресковой печени, соленую лососину, холодец из львиных ластов под колечками репчатого лука, палтусовы звенья из холодной ухи, вполне содержательный набор блюд из селедки и десерт. Места для торта тут же, среди еды, не нашлось — его Ксения Васильевна поставила, как украшение, на книжный шкаф.

Сдвинули граненые стаканы фронтовики не только ради однажды заведенного обычая чокаться, а с горделивым сознанием, что они есть, выдержали на своем участке натиск врага, не драпанули от него.

— По одной, что ли? — будто вправду заколебался Василий Кузьмич.

— Да, так надо. Полагается. Что ж, — в тон ему изобразил пренеприятную обреченность Кузьма Никодимыч. Он раскраснелся. — Подумать только, на чем против немца поднялись! На обыкновенной перкали! Разве это пустяк? Я подкатывал бомбы под себя вроде наседки. К ногам. Под колени. Обкладывался ими. А потом бросал собственными руками. Самому не верится. Точно у другого такое было, не у меня.

Менее хмельной Холодилин повел головой, будто осуждал: к чему это? Можно о чем-нибудь другом. В нынешней жизни тоже всего предостаточно. А Кузьма Никодимыч смотрел не на него — на Назара, самого благодарного слушателя. Сказал, что в прифронтовой полосе за аэродром мог сойти какой-нибудь луг или поляна. Только начинало темнеть, они уже летели под-над лесом, вдоль просек.

— Точно говорю!.. — распалился Кузьма Никодимыч. Холодилин волновался не так, как он. В большей степени — по-сегодняшнему, скрыто. — У самой линии фронта мы снижались, подкрадывались к немецким позициям с выключенным мотором, — как чьему-то озорству удивлялся Кузьма Никодимыч. — Он, Кузьмич, направлял свою этажерку на вражьи окопы, а я уже, как положено, находился в полной боевой, вставал, насколько пускали меня привязные ремни, высматривал, где что. Нашумим с ним, бывало, за пехотный полк, может быть, потом скорей тикать обратно. Немцы в панике: ай-яй-яй! Откуда такое? Пускали ракеты, включали прожектора. А нам что оставалось? Только прижиматься к земле-матушке. Где встречался лес, мы за него…

Чтоб прервать своего фронтового друга, извиняюще улыбающийся Холодилин пустил над столом в бреющий полет расправленную ладонь, словно крыло, присвистнул и поднес к усам граненый стакан. Только не стал пить, сначала сказал:

— Зацепил немец нашу Россию за главный нерв. Мы б тогда на чем угодно!.. Как били!.. — задумался сурово, пожевал капусту. — Ну, за всех вас! Будьте! — просветлел лицом.

Незаметно как, они перешли к обыденному.

— Постой! — перевоплотился в обличителя Кузьма Никодимыч.