Его глаза налились кровью, так что он смотрел на мать через красноватую пленку. А потом угасло сознание, и он уже не помнил, как выбрался наружу и где блуждал потом. Ее свист, похожий на ветер, время от времени доносился до него со стороны брода, за которым кончались все дороги и начиналась глушь, и каждый раз словно уносил его куда–то. В висках у Ингевальда стучало, и они были холодными, как лед. Он удивлялся тому, что куда–то идет и при этом держит в руках что–то гладкое и нетяжелое.

Лишь почувствовав, что ноги промокли насквозь, а ветки больше не царапают руки и спину, Ингевальд понял, что ступил в высокую луговую траву. Наконец он уперся взглядом в темнеющий фронтон Фолькетюны, и дорогу ему преградила дощатая дверь.

Рабы уже вернулись и теперь храпели на соломе. За перегородкой, среди коз и овец, вздыхала Тува. Не выпуская из рук Лунного Пса, Ингевальд упал на первое попавшееся свободное место. Ночью ему снилась мать. Она сидела у него на груди и пронзительно свистела, однако он больше не мог вторить ей, потому что она уперлась локтями ему в горло.

— Ты стонешь во сне, — сказала ему наутро Туве. — Перевернись на другой бок.

Ингевальд кивнул. Он подумал, что это заколдованный лесной рог навевает ему дурные сны.

На рассвете вернулся Фольке Фильбютер. На нем все еще был плащ Ульва Ульвссона, теперь, правда, в пятнах меда. Хозяин кликнул Туву и велел ей тотчас затопить очаг.

1905–07