Когда все разошлись, Авл повёл спутников к задней части храма, где в каменном помосте оказалась дверь с лесенкой, ведущей вниз. Там в просторном подвале стояли столы и скамейки, отдыхали жрецы и музыканты. Жрица Нортии, задумавшись, сидела у стола, освещённого солнцем, проникавшим через одно из отверстий в верхней части стены. Авл положил перед ней три серебряные монеты и сказал, что просит её в этот священный день превратить его рабыню в лаутню-вольноотпущенницу.

— Вот свидетели, — кивнул он на Ромула и Туска.

— Не слишком ли они молоды? — покачала она головой, и Ромул с испугом понял, что сама она далеко не молода. Её голос звучал совсем не так, как во время молитвы, лицо казалось усталым, у глаз проступили морщины.

— Им давно исполнилось шестнадцать, — ответил Авл.

Жрица спрятала деньги, приказала зажечь лампу и достала из шкатулки гладкую дощечку. Накалив на лампе иглу с деревянной ручкой, она стала выжигать на дощечке слова, справа налево, как пишут этруски. Авл подсказывал ей:

— Я, Авл Вальтур из Габий, отпускаю свою женщину Нумию, сабинянку из Кур. Свидетели обряда Туск из Габий и Ромул из Альбы Лонги.

Жрица задула лампу, достала из шкатулки бронзовый кружок и тот самый священный молоточек, каким вбивала гвоздь, положила кружок на дощечку и ударила по нему. На дощечке отпечатался затейливый вдавленный узор. Авл взял документ и спрятал его под одеждой.

— Теперь пойдёмте совершим обряд.

Они вышли наружу, где за храмом росло несколько старых дубов. Между ними стояло кресло, грубо вытесанное из глыбы туфа. Ромул прочёл выбитую на спинке этрусскую надпись: «Здесь садятся добронравные рабы, встают свободными». Жрица торжественно произнесла:

— Сядь Нумия, женщина Авла, и накрой голову, — потом высоким звонким голосом прочла молитву, и снова Ромул ощутил присутствие незримой богини. Закончив, жрица обратилась к Нумии: — А теперь открой лицо и поднимись, женщина, отныне принадлежащая только богам и самой себе.

Нумия откинула платок, оставила сиденье, опустилась на колени перед Авлом и жрицей и закрыла лицо руками. Она плакала.

— Успокойся, Нумия, ничего плохого ведь не случилось, — сказала жрица. — Авл просто утвердил перед богами и людьми то, что вы давно уже решили. Пойдёмте ко мне, я угощу вас как старых друзей, поближе познакомлюсь с юношами, о которых ты мне так много рассказывал.

— Мы решили, — шепнул Ромулу Авл, — что она будет со мной, пока не похоронит.

Они прошли к расположенным рядом с храмом домам, где жили служители. Жрица пригласила гостей за стол, к ним присоединилась её дочь Герсилия, миниатюрная живая девушка с ярко-рыжими вьющимися волосами.

— А где отец? — спросила жрица.

— Позвали гадать, — ответила дочь.

Две служанки быстро поставили на стол угощения и вино. Разговор шёл по-этрусски, сперва о предзнаменованиях на новый год, потом о тонкостях гадания по печени жертвенной овцы. Туск понимающе кивал, иногда вставляя реплику, а Ромул, ещё находившийся под впечатлением красивого и торжественного обряда, молчал и любовался сидевшей напротив Герсилией. С её платьем цвета весенней зелени удачно сочетались крупные бусы из карфагенского стекла со сверкающей бронзовой подвеской. Ему нравилось её тонкое живое лицо, стройная фигура, плавные движения. Почему-то, глядя на неё, Ромул ощущал возвышенную радость, почти такую же, какая бывает во время благодарственной молитвы.

Когда трапеза подошла к концу, Герсилия попросила у матери разрешения оставить общество и позвала с собой Ромул а «поболтать». Ромул был приятно удивлён. Он слышал, что этрусские обычаи по сравнению с латинскими дают девушкам гораздо больше воли, но не думал, что можно вот так запросто пойти поговорить с едва знакомой девушкой. Он привык, что в Альбе девочкам, едва они достигали возраста невест, разрешалось встречаться с парнями только в храмах или на городских и семейных праздниках.

Они вышли в крошечный огороженный садик позади дома. Герсилия села на скамейку за стол для игры в кости с бортиками и нарисованными в углах клетками для счета, Ромул уселся напротив. Герсилия рядом с ним казалась игрушечной. Она с интересом разглядывала его:

— Ты такой большой! Говорят, у вас в Альбе все такие, потому что вы родичи Энея и в вас есть кровь Венеры, нашей Туран. Правда, Таг не говорил, чтобы Туран рожала сына от смертного, но, может быть, это случилось уже после его явления...

— Какая у тебя мать красивая, — сказал Ромул, — а ты ещё лучше. Только волосы у тебя совсем другие, золотистые.

— У неё на самом деле тоже рыжие, — засмеялась Герсилия. — Просто она их красит, чтобы не видно было седых прядок. И губы красит, и глаза подводит. Это нам, молодым, боги дают красоту бесплатно, а женщинам старше не так-то просто её удержать...

И тут Ромул понял, что в нём сидит стрела Венериного сына, незаметно проникшая в сердце. Он продолжал ощущать беспричинную радость, глядя на девушку, но теперь уже знал почему. Всё в ней стало для него родным и близким. С каждым её словом, жестом, улыбкой он открывал в ней новые чёрточки, и все они неизменно восхищали его. Его привлекала её живость, способность становиться то смешливой, то таинственной, он наслаждался чистым голосом собеседницы, не особенно вникая в её болтовню, невпопад отвечал на вопросы и хотел только одного — чтобы это продолжалось вечно.