Меньше трёх кварталов отсюда.

Он провёл бессонную ночь, думая о Стерне; в голове роились сотни воспоминаний и один образ: Стерн, в полном соответствии со своей фамилией — чудовищно умный, с тёмными глазами и кривящимися в глубинах кудрявой бороды губами. Доброжелательный, но окутанный тайной. Говард за свою жизнь множество раз разговаривал с Аланом Стерном, и каждый такой разговор был бесценен, однако что он знает о самом этом человеке, а не о его идеях? Лишь несколько намёков, оброненных матерью. Стерн загадочный, Стерн, пытающийся, как его мать однажды выразилась, «отделиться от человеческого рода».

Говард отправился на Хэлтон-роуд утром, испытывая тошнотворную смесь предвкушения и ужаса.

Сам дом не представлял собой ничего особенного: старый, двухэтажный, покрытый розовым алюминиевым сайдингом. Крошечная лужайка и узенькая подъездная дорожка засыпаны снегом; из снега торчит жестяной мусорный контейнер. К входной двери, извиваясь, ведёт тропинка. В окне первого этажа свет.

Горард нажал кнопку дверного звонка и услышал доносящееся изнутри жужжание.

Дверь открыла женщина. На вид за пятьдесят, решил Говард; подтянутая, некрупная, длинные седые волосы распущены. Она с опаской посмотрела на него, но сейчас так смотрят на всех незнакомцев.

— Вы Р. Винтермейер? — спросил он.

— Рут. «Р» только для налоговых деклараций. — Она прищурилась. — Ваше лицо мне как будто знакомо. Но только чуть-чуть.

— Я Говард Пул. Я племянник Алана Стерна.

Её глаза округлились, и она отступила на шаг назад.

— О Боже. И впрямь. Вы даже выглядите как он. Он, конечно, рассказывал о вас, но я думала…

— Что?

— Ну, вы понимаете. Я думала, что вы погибли в лаборатории.

— Нет. Меня там не было. Они не нашли для меня жилья, так что я ночевал в городе. — Он посмотрел мимо неё внутрь дома.

— Ну, заходите тогда, — сказала она.

Тёплый воздух окутал его. Он пытался сдержать своё любопытство, но глаза принялись искать признаки Стерна. Мебель в гостиной — диван, приставной столик, книжные полки — была разношёрстная, но чистая. На кресле лежит раскрытая книга обложкой вверх, но он не смог прочесть название.

— Мой дядя здесь? — спросил Говард.

Рут окинула его долгим взглядом, прежде чем ответить.

— Так вот о чём вы думали…

— Он дал мне номер телефона, но не дал адреса. Мне понадобилось много времени, чтобы вас найти.

— Говард… ваш дядя мёртв. Он погиб в лаборатории в ту ночь вместе со всеми остальными. Простите. Я думала, что вы предположили… то есть, он и правда ночевал здесь, но тогда что-то происходило, какая-то важная работа… Вы правда считали, что всё это время он мог быть здесь?

У Говарда перехватило дыхание.

— Я был уверен в этом.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Было такое чувство.

Она снова посмотрела на него, ещё более долгим взглядом. Потом сказала:

— У меня тоже было такое чувство. Сядьте, пожалуйста. Хотите кофе? Нам о многом нужно поговорить.

Духовенство Ту-Риверс отреагировало на события того лета организацией того, что получило название Специального Экуменического собрания — группы священников, представляющих семь городских христианских церквей и две синагоги. Группа собиралась в подвале Брэда Конгрива дважды в месяц.

Конгрив, рукоположенный лютеранский священник, гордился своей работой. Он собрал представителей всех религиозных групп в городе за исключением Зала Царства [25] Свидетелей Иеговы и буддистского храма Веданты, который всё равно состоял из одной лишь Анни Столлер и нескольких её друзей, сидящих в позе лотоса в подсобке её магазина самообслуживания. Церкви не всегда находились в хороших отношениях друг с другом, и баптистов, к примеру, по-прежнему было тяжело заставить общаться с унитарианцами, но все они столкнулись с общей опасностью в этом новом мире.

Разумеется, их вера подвергалась испытанию. Конгриву казалось, что теперь он понимает, что чувствовали инки, когда Писарро входил в их города под развевающимися знамёнами — обречённость. Здесь было христианство, но его доктрина была непохожа ни на что, что Конгрив мог себе вообразить — оно даже не было монотеистичным! Бог прокторов царил над космогонией не менее насыщенной, чем Суперкубок, в котором Иисус — лишь один из ведущих игроков. Хуже того, эти фальшивые христиане были многочисленны и хорошо вооружены.

Саймеон Демарш позволил церквям продолжать службы, что подняло дух, но про себя Конгрив считал это словами на стене. Может, он и не погибнет смертью мученика, но, вполне вероятно, станет одним из последних живых лютеран. И даже история не могла его поддержать. История каким-то образом оказалась стёрта.

Лишь его веру в чудеса никто не оспаривал.

Тем временем он собирал воедино христианскую общину Ту-Риверс и пытался придать ей достойный вид. Сегодня вечером обсуждали взрыв на заправочной станции и любопытное явление, которое некоторые при этом наблюдали. Знаки и знамения. Конгрив не стал включать этот вопрос в повестку дня. Это был не тот вопрос, что они могли решить; он лишь усилил бы разногласия.