— Исторгнутый плеромой, — добавил Говард. — Миром Света.

— Да. Гностики говорили: «Ты можешь найти туда путь, потому что ты его часть. Ты жаждешь его. Это твой изначальный истинный дом».

Говард представил себе Стерна одиноким ребёнком, вероятно, слишком хорошо осознающим свою неуклюжесть и незаурядный интеллект. Он, должно быть, очень остро ощущал его, тот утраченный мир, из которого он выпал в царство низких материй.

— И мы в самом деле живём в порочном мире, — сказала Рут. — Он всегда осознавал это. Когда мы смотрели новости по телевизору, вид войн и голодающих детей как будто причинял ему физическую боль.

— И это превратилось в навязчивую идею, — сказал Говард.

— По меньшей мере.

— По меньшей мере? Рут, вы сомневаетесь в его здравом уме?

— Не хочу судить. Я знала его всего лишь чуть больше года, Говард. Мы были близки. Я любила его. Или думала, что люблю. Я могу лишь сказать, что за это время он изменился. Может быть, на него повлияло что-то в лаборатории. Он стал проводить больше времени за книгами. Он изучал религиозные споры, забытые всеми сотни лет назад. Хуже того, он хотел вести эти споры со мной. — Она беспомощно развела руками. — Я не особенно верю в Бога. Я не знаю, является ли зло созидательной силой. Меня интересуют вещи типа шопинга. Или государственного долга, если взыграют амбиции. Но не теология.

В комнате на мгновение повисла тишина. Говард услышал, как постукивают снежинки в оконное стекло. Он отхлебнул кофе.

Рут вертела в руках сигаретную пачку, но не закуривала.

— Сложно не увидеть связь, — сказал он.

Она тут же кивнула.

— Я думала об этом. Такой вот сценарий получается: Стерн одержим гностицизмом. Он руководит Лабораторией Ту-Риверс. Там что-то случается, одному Богу известно, что именно, и мы переносимся в место, где существует могущественная церковь, проповедующая одну из версий гностического христианства.

— Не знал, что вам об этом известно.

— Я слышала, как солдаты на продпункте ругаются, поминая имена Самаэля и Софии Ахамот. Деталей я не знаю.

— Если такая связь действительно есть, — сказал Говард, — что из этого следует? Что Стерн каким-то образом перенёс нас сюда?

— Каким-то образом. Да, именно это и следует. Я, правда, не представляю себе, что это значит в практическом смысле.

— То, что случилось в лаборатории, возможно, происходит до сих пор. Это происшествие на Бикон-стрит…

— Бог в столбе синего света?

— Бог или кто-то ещё. — Говард помедлил. — Знаете, я ведь действительно думал, что найду его здесь. Рут, я… у меня по-прежнему очень сильное чувство, что Стерн жив.

— Да. У меня точно такое же.

Они уставились друг на друга.

— Но если он жив, — сказала, наконец, Рут, — я не знаю, где он может быть, кроме как в лаборатории, а я думала, что она уничтожена.

— Возможно, и нет, — подумал Говард. Он вспомнил здания, охваченные светом; светящиеся фигуры, бродящие по земле оджибвеев.

Рут поднялась.

— Говард, уже поздно. Как бы там ни было, с комендантским часом шутки плохи. Но прежде чем вы уйдёте, я хочу вам кое-что показать.

Она повела его вверх по лестнице и подвела к двери в дальнем конце полутёмного коридора.

— Раньше это была гостевая спальня, — сказала Рут. — Он устроил там себе кабинет.

Дверь открылась в крошечную комнатку, заставленную книжными стеллажами, которые были завалены книгами, принадлежавшими, как предположил Говард, его дяде. Рядом лежали физические журналы и религиозная эзотерика, труды по филологии и фоторепродукции арамейских кодексов. Стерн учился читать по-арамейски? Маловероятно, подумал Говард, но вовсе не невозможно.

Это явно была комната Стерна. Свитер висел на спинке деревянного стула, стоящего у дубового письменного стола с электрической пишущей машинкой на нём. Компьютера не было.

Комната пахла Стерном — застарелым запахом трубочного табака и старой бумаги. У Говарда закружилась голова от воспоминаний, которые он навеял.

— Я здесь нечасто бывала, — сказала Рут. — Он этого не любил. Даже не убиралась здесь. Я и сейчас сюда редко захожу. Здесь мне как-то не по себе. Но я кое-что нашла. — Она взяла со стола толстую пачку отпечатанных на машинке листов, перетянутых резинкой. — Он оставил вот это.

Говард взял у неё рукопись.

— Что это?

— Его дневник, — ответила она. — Который он никогда не показывал людям из лаборатории.

На верхней странице было отпечатано единственное слово ЖУРНАЛ. Говард смотрел на него округлившимися глазами.

— Вы это читали? — спросил он.

— Совсем чуть-чуть. Там что-то техническое. Я ничего не поняла. — Она пристально посмотрела на него. — Может быть, вы поймёте.