Однако одержимость Стерна была ещё более странной. Мысли о Боге преследовали его с самого раннего детства, порождённые тем, что можно было определить лишь как принуждение: сновидениями или просто видениями или, может быть, даже скрытой физической проблемой: опухолью, эпилепсией височной доли, пограничной шизофренией. Стерн изучал священные тексты мировых религий в поисках ключа к тайне, которая, должно быть, казалась вездесущей, важной, непостижимой… тайны того, что может находиться за пределами человеческого знания.

Он с одинаковым рвением искал ответы в трудах Эйнштейна и в Талмуде, у Гейзенберга и Майстера Экхарта [30] . В физике он сделал карьеру, но никогда не откладывал далеко свои тома эзотерики. Он особенно заинтересовался вычурной космогонией раннехристианских гностиков, мифами о сотворении, слепленных с кусками иудаизма, эллинистического язычества и восточных мистерий. В расцвете мистической мысли поздней Римской империи Стерн усматривал плодотворную метафору вселенной за пределами квантов и прежде сотворения.

— Похоже, он был выдающимся человеком.

— Ужасно выдающимся. Немного пренебрежительным по отношению к коллегам. Довольно эксцентричным — к примеру, он всегда носил только джинсы и футболки, даже когда принимал Нобелевскую премию. Но из-за его мозгов ему всё сходило с рук.

— Страшновато, — сказала Линнет.

— Ага. Его чудачества стали частью его репутации. А репутация привела его сюда.

— Удивительно, что он принял предложение работать на правительство, — сказал Декс.

— Он не хотел. Принять участие в правительственных исследованиях, особенно во времена Холодной войны, было всё равно, как провалиться в чёрную дыру. Если твоя работа засекречена, ты не можешь публиковаться, а если ты не можешь публиковаться, это не наука. Но ему сделали предложение, от которого он не смог отказаться. Ему пообещали возможность пристально вглядеться в самое сердце тайны.

Говард описал турецкий фрагмент — объект настолько вызывающе странный, что выходил за рамки всякого понимания.

— Можете себе представить, как он распалил одержимость Стерна. Днём он производил измерения и строил осторожные, тщательно разработанные гипотезы. Ночами он усаживался в кабинете в доме Рут Винтермейер и составлял путаные записки о плануме, о фрагменте как произведении божественной природы, в буквальном смысле части Эпинойи. Дневник, который он оставил — частью автобиография, частью научная хроника, частью лунатический бред. Он терял способность отличать догадки от фактов. Всё это сливалось воедино на mysterium tremendae — внешней границе рационального мышления.

— Но в конечном итоге он выяснил, что представляет собой фрагмент? — спросила Линнет.

— Достоверно нет. Но он пришёл к убеждению, что это кусок того, что он назвал «кротовым челноком».

— Кротовым челноком?

— Считайте это устройством для перемещения между параллельными мирами. Однако это убеждение базируется на весьма гипотетической физике и массе Стерновских причудливых идей. Он, однако, доказал одну интересную вещь — что фрагмент реагирует, слабо, но вполне обнаружимо, на близость живых существ. Другими словами, он знает, когда кто-то находится поблизости. Стерн посчитал это доказательством ещё одной своей карманной гипотезы — что сознание связано с реальностью гораздо теснее, чем мы обычно полагали. Доказал ли он что-либо из этого, разумеется, неизвестно.

— А что с аварией?

— А-а. Это интересно. Реконструировать её по его записям невозможно, однако он писал об облучении фрагмента тяжёлой радиацией, чтобы посмотреть, что получится. Он организовал строительство этих колоссальных линий электропередач. В конечном итоге, я полагаю, он спровоцировал гораздо более сильную реакцию, чем ожидал. Превысил какой-то порог.

— И перенёс нас сюда?

— Да.

— Вы хотите сказать, он лично?

— Ну-у, — протянул Говард, — это головоломка, но все кусочки на своих местах. Фрагмент реагировал на присутствие Стерна — Стерн сказал бы, на его разум. Он закачал во фрагмент огромное количество энергии, произошло нечто вроде каталитической реакции, и мы каким-то непостижимым образом оказались здесь. Я думаю, процесс не был завершён. Он всё ещё длится.

— Не понимаю.

— Разве это не очевидно? Лаборатория по-прежнему окружена куполом синего света. И вспомните, что случилось, когда загорелась бензоколонка. Энергия высвободилась и приняла странную форму. Люди видели Бога или Дьявола, но я… — Он упёрся взглядом в стол, но потом вызывающе поднял голову. — Я видел Стерна собственной персоной.

Рассуждения Говарда оказались глубже, чем Декс был готов признать.

По скудным свидетельствам из дневника он пришёл к выводу, что Стерн был прав: фрагмент в самом деле был частью устройства, предназначенного для пересечения путей творения, бесконечных вселенных Линде или многообразия альтернатив несколлапсированной волновой функции — или, возможно, и того, и другого. И это устройство взаимодействовало с человеческим разумом — с самим Стерном.