Тимка растерянно оглянулся на Котенка, словно ожидая от него совета. Но конь жадно ел овес, и Тимка, постояв еще немного, поплелся из конюшни во двор. Там он увидел командира конвойной сотни и подошел к нему.

— Ну, как? — улыбнулся тот, поглядев на растерянную физиономию Тимки.

— Господин есаул, прикажите своим хлопцам коней не займать.

— Каких коней?

— Председателева и моего. Мне брат сказал, что теперь генерал на председателевом коне будет ездить.

— Добре. Я сейчас распоряжусь. Ты что, отведешь их на хутор?

— Приказано отвести… Господин есаул, а большевиков в станице больше не будет?

— Кто тебе это сказал? И потом вот что: не называй меня есаулом.

— А как?

— Я — товарищ командир сотни. Понял?

— Никак нет.

Есаул засмеялся.

— Ну, ничего, скоро поймешь… Невесту спрятал?

— Спрятал, господин есаул.

— Опять!

— Виноват: товарищ командир… А что, Хмеля убили?

— В подвале сидит.

— А Бабич?

— Ну, тому посчастливилось уйти с остатком гарнизона.

К есаулу подошли офицеры. Тимка побежал к школе.

Он долго стучал в дверь. Открыв наконец, Зинаида Дмитриевна испуганно рассказала ему, что приходили какие–то казаки в белых папахах и делали обыск.

— Уж ты, пожалуйста, приходи к нам на ночь, а то

опять могут нагрянуть, — просила Тимку учительница.

Тимка, гордый тем, что его считают совсем взрослым и просят у него защиты, снисходительно обещал прийти.

— Я здесь лягу, — указал он на пол у двери. — Пусть только сунутся!

Наталка, наплакавшись, спала, и Тимка, посмотрев на нее издали, отправился домой, еще раз пообещав непременно прийти на ночь.

7

Соседняя собака, тощая, с лохматой черной шерстью, сидела посреди двора и, подняв свою острую морду кверху, тоскливо смотрела на поднимающийся по небосводу месяц. Время от времени из ее горла вырывался хриплый, тягучий вой.

Тимке снилось, будто он влез на высокий тополь за грачиными яйцами, ветка сломалась, и он сорвался вниз. Он ощутил страх падения и явственно слышал крик грачиной стаи.

Тимка открыл глаза. В комнате было совсем темно и лишь в крайнее окно, сквозь прикрытую ставню, пробивался слабый луч луны. «Ночь», — подумал Тимка.

В хате было тихо. Вдруг его уши резнул горестный собачий вой. «Кукла воет», — подумал Тимка и вспомнил о ее хозяине, зарубленном конвойцами у ворот. Встал в памяти и прошедший день — и тотчас же Тимка вскочил испуганно с кровати: «Проспал! А Наталка и учительница там одни!» — Быстро натянув сапоги, Тимка надел шашку, сунул в карман наган и схватил карабин.

Когда он прибежал к школе, ночь была уже на исходе. Тимка не стал стучать в парадную дверь, — перелез через забор и очутился в школьном дворе.

Дойдя до угла здания, он столкнулся с каким–то казаком и, не успев отскочить, выхватил из кармана наган.

— Тимка!

— Товарищ председатель, вы?!

Андрей схватил Тимку за руку и увлек его в школьный сад. Они сели на скамейку под шелковицей. Тимка не спускал с Семенного изумленных глаз. Тот заговорил первым.

— Хмель убит?

— Нет, он в подвале…

— Ты что, прячешься?

— Вчера два раза убить меня хотели…

— И тебе, значит, досталось? Урагана забрали?

— В конюшне стоит…

Андрей задумался.

— Товарищ председатель, вы теперь не большевик?

— Что?.. Откуда ты взял?

— Большевики арестовать вас велели. Вы к Алгину бегите: он вас своим помощником сделает.

Тимка выпалил сразу все, что его мучило, и теперь с нетерпением ждал ответа председателя. Андрей невесело засмеялся.

— Ну, этого–то он не дождется!

— А куда же пойдете? Большевики вас убьют, а к генералу не хотите.

— Алгин хочет меня убить, а не большевики.

— А мне есаул сказал, что Сухенко от большевиков приказ получил…

— Какой есаул? — перебил Андрей.

Тимка закусил губу.

— Ну, как его… командир конвойной сотни.

— Это ложь, выдумки Сухенко вместе с генералом, — глухо проговорил Андрей.

Тимка видел, что председатель сильно расстроен, и не знал, что ему делать. Ему казалось, что наступила минута, когда председателя можно навсегда помирить с его братом, с есаулом Гаем и Дрофой, но он не знал, как это сделать, и мучился, что вот время уходит, а он так ничего и не сумеет объяснить этому недавно такому властному, а теперь беспомощному, словно ребенок, человеку.