Заведующий финансовым отделом ревкома — он же управляющий маслобойкой, — сухонький небольшой старичок с рыжеватыми с проседью усами, подошел к бедарке. Возле нее стояли два пожилых казака с шапками в руках. Третий, молодой, в защитной гимнастерке, оправлял сбрую на мышастом коньке с отвисшей от старости губой.

Старичок схватился руками за края бедарки и, кряхтя, уселся на охапке сена, положенного на сиденье. Взяв веревочные вожжи, он строго поглядел на казаков:

— И не просите, казаки. Когда мог… делал, а теперь никак нельзя.

Оба пожилых заговорили сразу:

— Уж ты, Митрич, не отказуй, похлопочи… Не дай

помереть голодной смертью.

— Зря просите, старики. Видели нового продкомиссара? Уж такой лютый! — Митрич вздохнул. — Говорят, из Москвы. Самим Совнаркомом прислан.

— Неужто вчистую… до последнего зерна?

— Значит, так надо. Армия, слышь, голодает.

В разговор вмешался третий, в защитной гимнастерке.

— «Надо–надо!» Что ж нам, лебеду жрать, что ли? А у других еще ни разу не брали!

— Возьмут и у них. А ты еще молод, тебе бы помолчать следовало!

— Жрать одинаково все хотят.

Митрич пожевал губами, словно хотел возразить, но, видимо, передумав, дернул вожжи. Мышастый конек нехотя направился к раскрытым воротам.

На улице Митрича окликнул человек в синих, непомерно широких галифе и солдатской гимнастерке. На плечи его была накинута серая офицерская шинель.

— На маслобойку? — спросил он.

— На маслобойку, товарищ военком.

Человек в шинели подошел к бедарке и протянул руку.

— Здравствуй, Митрич!

Митрич приветливо улыбнулся.

— Здравствуйте. В ревком идете?

— Угу. Ты зайди вечерком, поможешь сводку написать.

— Зайду. Слышите, казаки дюже недовольны. Уж больно продотрядчики лютуют.

Военком поморщился.

— Ничего твоим казакам не сделается. Армия без хлеба, в России голод, а твои казаки пшеницу — в землю, а сами за винтовки да в плавни.

— Полегче бы надо…

Тут будем полегче, а на фронте красноармейцы пояса будут потуже затягивать — так, что ли, по–твоему?

— Эх; товарищ военком, долго ли до греха? Восстание поднять могут. Ведь продкомиссар у иных все под метлу вымел.

Военком задорно сдвинул на затылок фуражку:

— Пусть попробуют! — Но, видно, предположение Митрича о возможности восстания озадачило его. Он уже не так уверенно добавил:

— Генерала какого–то ждут. Полстаницы самогон

варит. Видать, генерал тот выпить не дурак. Вот бы нам с тобой, Митрич, на генерала того посмотреть.

Митрич усмехнулся.

— Что, давно не бачили, соскучились?

— Ей богу, давно. Последнего из тех, что на мою долю пришлось, в восемнадцатом зарубал.

Военком весело хлопнул Митрича по плечу и пошел к ревкому.

Серые глазки Митрича, только что с ласковой усмешкой смотревшие на военкома, внезапно стали холодны и злы.

Заведующий финансовым отделом ревкома Бровко работал. в станице недавно. В его документах значилось, что он младший урядник, служил в Красной Армии писарем при штабе пехотного полка «и демобилизован по болезни. Фамилию его все скоро забыли, а звать стали Митричем.

Митрич побывал на маслобойке, где плотники меняли тесовую кровлю. Заехал на мельницу, оттуда на почту, а к концу дня сидел уже в ревкоме и, щелкая на счетах, распекал своего помощника за путаницу в документах. Вечером ушел в военкомат, где пробыл долго, и лишь далеко за полночь возвратился домой. Сняв замасленный френчик, он зажег каганец и поставил его на табурет возле койки.

В ставню кто–то стукнул. Митрич накинул на плечи френчик и прислушался. Стук повторился. Митрич прошел в сени, а оттуда на крыльцо. Возле стены дома притаился в тени человек в солдатской шинели.

— Это вы, Петров?

— Я. Вы один?

— Тс, тише! Проходите в комнату.

Заперев за гостем дверь, Митрич с минуту прислушивался, потом повернулся к Петрову и тихо проговорил:

— Ну, садитесь, есаул, рассказывайте.

Петров осторожно сел на краешек походной койки.

— Дела идут очень хорошо. Разрешите, я вам расскажу по порядку.

— Рассказывайте, рассказывайте, голубчик.

Митрич переставил каганец на стол, сел и приготовился слушать. Петров начал:

— Во–первых, ваше превосходительство, сегодня утром…