— Не узнают, Тимка. Я не вашей станицы, знакомых у меня тут нема…

— Зачем пришел?

— Зачем, зачем? По делу… от Гая послан.

Тимка оживился.

— Ну, как, был вчера бой? Здорово, небось, Хмелю всыпали?

Ванька угрюмо буркнул:

— Здорово… и досе наши ребра болят.

— Неужто потрепал?

— Обманом. взял. Заманул к балке да як вреже с пулеметов… Насилу до хутора доскакали… Выгнал он нас с хутора. Забрал до полсотни коней да тачанку с пулеметом… Да еще самому Гаю похваляется вязы свернуть. Полковник трохи не лопнул от злости.

— А в станицу чего ты пришел?

— Пулемет, что у нас в бою забрали, ведь не наш. Теперь Хмель может дознаться, кто нас оружием да патронами снабжает. Смекаешь?.. Ну, я пиду, ни черта тут не ловится.

— И я с тобой.

— Нет, браток, ты тут посиди. Нечего нам вдвоем по станице бродить. Успеешь еще свою Наталку на базаре побачить.

Ванька поднялся, подтянул голенища порыжевших солдатских сапог и зевнул.

— Хорошо тебе живется, Тимка. Девчата тебя любят, ни от кого ты не ховаешься… я тут, ровно заяц… всего боишься.

— Скоро уже…

— Скоро, скоро! А чего скоро? Ну, придут наши, погонят на фронт… только и всего. То по балкам да топям ховаемся, а то на фронте… — Ванька оборвал и сплюнул. — Домой хочется. Надоело…

Он зашагал к гребле и вскоре скрылся из виду. Тимка стал поспешно сматывать удочку.

…Тимкин племянник Павлик играл на дворе. Он накрыл попоной большую дворовую собаку Милку и вскочил на нее верхом. Милка, возмущенная такой бесцеремонностью, села, поджав на всякий случай, под себя хвост. Заметив Тимку, мальчик оставил собаку и бросился к воротам.

— Дядя Тима пришел! Дядя, што поймал?

Тимка засмеялся и, бросив на землю кошелку с удочкой, подхватил племянника на руки.

— Сазана поймал, Павлик. Мама дома?

— Мама с бабушкой на базар ушли, а меня дома оставили…

— Сторожить?

Мальчик важно кивнул головой.

— Дядя Тима, Милка не хочет быть конем.

— Ах ты, джигит! — рассмеялся Тимка. — Не успел с люльки вылезти, уже о коне мечтаешь. Ничего скоро я тебя на настоящем коне покатаю, а Милку больше не трогай — у нее скоро кутята будут.

— Слепые?

— Слепые.

— А с ними играть можно будет?

— Можно, можно, они будут твои.

Мальчик в восторге захлопал в ладоши, потом обхватив руками шею Тимки, прижался к нему.

— Дядя Тима, а батя скоро вернется?

Тимка помрачнел и медленно спустил мальчика с рук.

— Не знаю, Павлик. Иди, играй, а я на базар пойду.

— И я.

— Тебе нельзя, кто же дома останется?

— А раков возьмешь ловить?

— Возьму, возьму. Завтра зарею пойдем. А теперь Милку с цепи спусти.

Мальчик убежал к собачьей конуре, а Тимка пошел в дом переодеваться.

…Надев на себя новый синий чекмень, желтые кавказские сапоги — подарок брата, Тимка прицепил к наборному поясу серебряный, еще дедовский кинжал и подошел к висевшему на стене зеркалу.

«И в кого я такой недомерок уродился? — с огорчением подумал он, расчесывая смоченный водой чуб. — Батько высокий, Ерка еще выше, мамка тож не малого роста, а я черти что»… Он приблизился к зеркалу и стал разглядывать свое лицо. «И при малом росте да еще рябой!» — Он тяжело вздохнул и отошел от зеркала.

Тимка и впрямь был немного рябоват. С десяток крупных ямочек, следов ветряной оспы, были разбросаны по всему лицу. Особенно возмущала его одна, самая крупная, усевшаяся на кончике носа.

Насыпав арбузных семечек в карманы синих шаровар и отодвинув на затылок братову праздничную папаху из черного с изморозью курпейка, Тимка вышел на крыльцо.

После прохладного утра наступил солнечный весенний день. В садах цвели яблони, груши, абрикосовые и персиковые деревья. Нарядно одетые в белые и бледно–розовые уборы, смотрелись они в нежно–голубое небо, и белоснежные легкие облака казались их отражением.

Тимка сладко потянулся, оправил на себе еще раз пояс и побежал к воротам. Завернув на широкую улицу, что вела к базарной площади, он неожиданно столкнулся с Семеном Хмелем.

К его удивлению, Хмель не прошел мимо, а, смерив его с ног до головы пристальным взглядом, спросил:

— Так, говоришь, убили твоего батьку?

— Убили… — чуть слышно прошептал Тимка и покраснел.

— Так… Сколько тебе лет?

— Восемнадцать на Покров будет.

— Казак уже! Ведь я тебя еще маленьким помню.