Степка, однако, не сдавался. Большие надежды он возлагал на шашлык по–карачаевски из молодого барашка, а также на слоеный пирог с творогом и малиновым вареньем.

Когда пришла пора вынимать пироги из печки, Степка выгнал из кухни всех, даже своих помощников. Пироги вышли пышные, румяные, и Степка торжествовал. Но когда он попробовал снять их с листов, он с ужасом увидел, что они крошатся, делятся на отдельные куски.

Степка потел, бормотал замысловатые ругательства, но ничего не мог добиться. И только когда в его руках развалился последний пирог, а белый халат окрасился малиновым вареньем, Степка понял причину своей новой беды: второпях он забыл смазать листы маслом или посыпать мукой. Если б не девчата, заглядывающие в окна кухни, Степка сел бы на пол и разрыдался. Но услышав Наталкин звонкий смех, он принял уверенный вид и стал ножом отдирать от листов нижние корки.

Из гостей первым пришел Тимка. Его синяя черкеска была до того стянута наборным поясом, что он едва дышал.

За Тимкой явился Капуста с сыновьями, Бабич и еще десятка два казаков гарнизона. Стали сходиться и старики, приглашенные Хмелем по настоянию Андрея.

Тимку и еще нескольких молодых казаков окружили девчата и увлекли в сад, откуда вскоре выплеснулась песня.

Зибралыся вси бурлаки до риднои хаты,

— Тут нам любо, тут нам мило журбы заспиваты,

Грай бо котрый на сопилке, бо сумно сыдиты,

Ой, тоди мы тилько взнаем, ой, чии мы диты…

Семен Хмель подмигнул Капусте.

— Добре спивают, да только басив у них черт–ма. Пойдем, друже, подтянем, что ли…

Андрей, стараясь быть незамеченным, тихонько отворил калитку и хотел пробраться в сад. Но не успел он сделать и двух шагов, как десятки голосов закричали:

— Батько пришел!

Навстречу ему вышли старики и его соратники–партизаны, окружили его и повели к самому лучшему столу на почетное место. Смущенный общим вниманием, Андрей сел.

Приняв из рук Наталки расшитый красными маками рушник, тихо спросил:

— Учительница пришла? Я ее что–то не вижу.

— Нет еще, дядя Андрей, может, сбегать?

— Пошли Тимку и скажи, чтоб обязательно пришла. От моего имени, пусть так и скажет.

Наталка убежала, а Андрей обратился к сидящему возле него старику.

— Не жалеешь, Прокофий Денисович, что сыны твои ко мне в гарнизон перешли? — Он кивнул в сторону двух рослых парней в синих черкесках и ярко–голубых чекменях.

— Нет, Андрей Григорьевич, не жалею… Замучились я и моя старуха, когда они в плавнях блукали… и ты скажи, Андрей Григорьевич, ведь сам, старый дурак, послал их в восемнадцатом к Покровскому!

Наталка, отправив Тимку за учительницей, бросила на Андрея раздосадованный взгляд.

«Неужели она ему нравится? А впрочем, мне что за дело? Пускай…»

Но Наталка была неискренна сама с собой. Чисто женским чутьем она догадывалась, что нравится Андрею, — и все–таки ей было досадно, что, едва появившись у них, он захотел видеть Зинаиду Дмитриевну. Наталка незаметно оглядела Андрея. «А ведь он красивый, и синяя черкеска ему больше идет, чем серая, а старики–то ему прямо в рот смотрят — ждут, что он скажет…»

Из дома показалась торжественная процессия: шествовал Степка Пустобрех с двумя своими помощниками и несколькими девчатами. Белый колпак Степки слез ему на затылок, обнажив бритую голову и потный лоб. На большом блюде Степка нес жареного поросенка, искусно обложенного мочеными яблоками и румяной картошкой. Его помощники едва тащили подсвинка, замаскированного по уши тушеной кислой капустой, чтобы скрыть его горелые бока. Шествие замыкали девчата, несшие жареных гусей и кур.

…Тимка встретил учительницу на дороге.

— А я за вами, Зинаида Дмитриевна! — еще издали закричал он.

— Тебя кто послал?

— Председатель сказал, чтоб непременно пришли.

Тимка чувствовал себя неловко, идя рядом с образованной, хорошо одетой барышней, учительницей. Потешаясь над смущением Тимки, Зинаида Дмитриевна нарочно взяла его под руку. Была она в голубом платье, светлых чулках и черных туфельках на высоких каблуках. Платье бросало свой отсвет на ее лицо, оно казалось от этого свежее и красивее.

Тимка украдкой оглядывался по сторонам. Он боялся, что товарищи могут увидеть его под руку с учительницей — и тогда не дадут ему проходу насмешками.

Учительница перехватила один из таких боязливых взглядов Тимки и засмеялась.

— Ты что оробел так? Может, я тебе нравлюсь? — Тимка покраснел и потупил глаза. — Да ты не стесняйся. Если я тебе нравлюсь, то сватай меня, я пойду, а Наталку за кого–нибудь другого выдадим.

Тимка совсем растерялся от этих слов, а Зинаида Дмитриевна, забавляясь его смущением, продолжала шутить.

— Так как? Кто тебе больше нравится, — я или Наталка? — Она заглянула ему в лицо. — Вот и глаза у нас с тобой светлые, а у Наталки черные: как взглянет, словно огнем обожжет.