— Что так, беда была?

— Да, трохи налякались со старухой, коли заложников брали да расстреливали. Все думали, що и нас визьмут.

— Теперь знаешь, кто их расстрелял?

— Ох, Андрей Григорьевич, страшно… страшно, що человек зробить может такое…

Андрей усадил старика за стол под огромным ореховым деревом.

— Гляжу я на тебя, Игнат Тарасыч, и дивлюсь. Ты в четвертом году с японцами воевал. Героем домой вернулся, с георгиевским крестом… А вот сыны твои теперь русскую землю ляхам отдать хотят… Ты пойми, что Советская власть от ляхов нашу Украину отбивает, а сыны твои в плавнях сидят и на Советскую власть клинки точат.

— Эх, Григорьевич, казак, що конь степной, волю любит. К нему подходить надо бы осторожно, с лаской. Ты це добре памятуешь, а другие — нет. Вот и отшатываются многие от вас.

— Мне веришь, дядя Игнат?

— Тебе верю.

— Веришь, что мне воля и земля наши дороги?

— Верю.

— Отдашь мне сыновей своих за эту волю и край наш с ляхами и Врангелем биться?

Старик встал. Встал и Андрей. Старик молчал, испытующе смотря на Андрея, потом положил ему обе руки на плечи.

— Бери, Андрей Григорьевич. Верю тебе. А ежели нужно будет… и меня покличь. Еще не забув старый Игнат, як шашку в руках держать треба.

Андрей обнял старика.

— Спасибо. Присылай сынов, дядя Игнат. У отца–героя и сыны герои должны быть. Лучших коней им дам. — И заметив, что Капуста уединился с седоусым высоким казаком в углу сада, пошел к ним.

Тимка оставался у Хмеля почти до утра, помогая убирать столы и наводить порядок. Потом Наталка проводила его до конца улицы, и они целовались на углу. Наступающее утро было пьяняще хорошо, расходиться не хотелось. Их спугнула арба, завернувшая на улицу.

К своему дому Тимка подходил, когда уже совсем стало светать. Дойдя до калитки, вздрогнул: на воротах был выведен углем небольшой круг и в середине его — буква. Это был условный знак, что случилось что–то очень важное и его требуют на хутор.

— Чего им от меня нужно? — недовольно проворчал Тимка.

Он задумался. Поехать на хутор — это значит потерять день. А вдруг его хватятся в станице? И все же Тимка решил ехать. Не заходя домой, свернул в переулок и направился в ревком.

Тимка отворил дверь в кабинет председателя и остановился на пороге. Андрей поднял голову.

— Чего встал? Проходи. Что–нибудь нужно?

— Товарищ председатель, отпустите меня на день. Я к вечеру вернусь…

Андрей нахмурился.

— Куда едешь?

— Бабка хворая, хотел проведать. — Тимка назвал хутор, находившийся от станицы в трех часах езды.

Андрей вышел из–за стола и подошел к Тимке.

— Посмотри–ка мне в глаза!

Тимка взглянул на Андрея и, встретившись с его острым взглядом, смущенно опустил голову. Андрей подошел к телефону и взялся за ручку.

У Тимки замерло сердце. Он с волнением слушал, как председатель приказал Бабичу приехать немедленно в ревком. «Раз Бабича вызвал, значит, арестовать хочет», — подумал Тимка и почувствовал пробежавший по спине холод. Семенной стоял к нему спиной и разговаривал уже с Семеном Хмелем. Тимка, затаив дыхание, бесшумно попятился к двери. Мелькнула мысль: «Убегу… до вечера спрячусь у кого–нибудь в станице, а ночью — к своим». Вот и дверь. Тимка тихонько повернулся — и увидел перед собой Остапа Капусту.

— Ты, Тимофей, в гарнизон?

— Нет, дядя Остап, — пробормотал Тимка. Андрей, повесив трубку, повернулся.

— А, Остап, садись… Ты, Тимка, не уходи. Посиди вот здесь, — и Андрей указал на стул в дальнем углу кабинета.

Остап Капуста подошел к столу, сел в кресло и стал о чем–то тихо докладывать Андрею.

Вскоре пришел Бабич. Он хмуро взглянул на Тимку и, как тому показалось, злорадно усмехнулся.

Тимка с тоской посмотрел на открытое окно, выходящее во двор. Вот сейчас его, обезоруженного, поведут через этот двор и посадят в подвал. Потом будут допрашивать и, наверное, приготовят к расстрелу. Ночью его пристрелит Бабич или кто–либо, из бойцов гарнизона, вывезут его труп в степь и закопают, как закопали тела есаула Петрова и командиров сотен.

Тимке стало жаль себя. Как никогда, потянуло к отцу, брату, своим… Его взволнованные мысли прервал спокойный голос председателя:

— Возьми пропуск. Седлай коня, если бабка сильно занедужила, — скажешь, фельдшера пошлю.

Перед отъездом Тимка забежал домой. Войдя в кухню, он увидел невестку, склонившуюся над шитьем. При входе Тимки Поля отложила шитье и порывисто встала.

— Наконец–то заявился! Целыми днями пропадаешь, а я и за коровой, и за свиньями ходи, я и быков годувать должна…