— Плохо ты его, дядя Данило, рубать учил. Не рана, царапина. Разве же так рубают?

Не скажи, замах добрый был. Ежели бы я не отбил клинок, разрубал бы, сукин сын, голову напополам.

— Ну, и что же? — заинтересовался Тимка.

— Срубал я его…

— Небось жалко?

— С одного хутора… Сродни мне доводится… Казаки примолкли. Тимка уселся поудобнее и запел:

Стоит явирь над водою, на воду схылывся.

Молодой казак неженатый, чою зажурывся?

Ой, не рад явирь хылытыся, вода корень мые,

Не рад казак журытыся, так ссрденько млие…

1

Андрей стоял возле раскрытого окна. Во дворе, вдоль стены дома, прохаживался часовой, а немного дальше ревкомовский кучер Панас Качка, привязав к тачанке серую кобылицу, мыл ее горячей водой с мылом. Тут же крутился рыжий белолобый жеребенок. Неизвестно откуда во двор забрел кабанчик, протрусил рысцой мимо часового и направился в сад.

Андрей взглянул на сидящего на диване комиссара.

— Если Алгин решился на открытое выступление… значит, развязка близка. Уже месяц мы бьемся с поляками, и раз Врангель до сих пор не выступил, тем сильнее будет его удар.

— А может, ему не с чем выступать?

— Не будь наивным, Абрам. У него не менее пятидесяти тысяч бойцов, из которых треть — юнкера и офицеры. А оружия и всего прочего ему хозяева навезли сколько хочешь.

— Ты полагаешь, что генерал Алгин…

— Ждет не дождется выступления барона. Если он дал нам вчера бой, значит, этот день близок. Вчерашнее сражение было пробой сил.

— Что ж, на этот раз мы ему здорово бока намяли. — Да, для нас эта стычка имеет большое значение.

Но она нам обошлась недешево… Алгин — серьезный противник. Когда он получит помощь от барона, на Кубани снова вспыхнет гражданская война… За последние дни почти нет перебежчиков. Это — плохой признак.

— С полсотни в плавнях офицеры утопили, с полсотни в степи по дороге к нам вырубили, — оно и боязно для других.

— Не только потому, Абрам. Конечно, их стали держать строже, но и агитация заметно усилилась. Значит, выступление Врангеля близко… Надо будет сегодня собрать бюро и обсудить, что в ближайшие дни сделать. — Андрей посмотрел на часы. — Сейчас четверть одиннадцатого, давай в час соберемся. Жаль, что Семен не может прийти.

— Что он, лежит?

— Лежит. Ослабел очень.

— Еще бы, столько крови потерять.

— Ты его завтра, Абрам, навести, а то я в Ростов дня на два думаю пробраться.

— Кого вместо себя оставишь?

— Тебя.

— Ну уж, уволь.

— Побудешь… Приеду из Ростова, тогда совещание двух районов созовем.

Комиссар встал.

— Ну, я пошел.

Андрей замкнул ящик стола и, подойдя к комиссару, положил ему на плечи руки.

— Мне хлопцы рассказывали, как ты с Гаем дрался… Молодец! Налетел на него кочетом.

— Ушел, гад, от меня. Рубать не умею.

— Научим. Если еще доведется с ним стукнуться, не уйдет?

— Черта с два!

— То–то же. Оба засмеялись.

…Семен Хмель, обложенный подушками, полулежал в добытой где–то Бабичем качалке.

Качалку вытащили в сад и поставили в самом его конце, где особенно густо разрослись яблони и абрикосовые деревья, а между ними кусты крыжовника чередовались с кустами черной и красной смородины.

Невдалеке от качалки росла молодая желтая черешня. Крупные ягоды янтарными бусами выглядывали из–под темно–зеленой листвы.

Семен некоторое время любовался ими, потом перевел взгляд на выглядывавшую из–за густой зелени камышовую крышу сарая. Возле его ног, на маленькой скамеечке, сидела Наталка. Ее черные глаза печально смотрели вдаль.

— Тимка, Тимка… — неслышно шептали ее губы. — Лучше убили бы тебя в бою с беляками. Я выплакала бы над тобой свое горе. Я омыла бы слезами кровь твоей раны. Я знала бы, кому мстить за твою смерть… А теперь, если тебя поймают, то застрелят, как собаку, и даже к трупу твоему не посмею я подойти…

Наталка вздрогнула: тяжелая ладонь брата легла на ее голову.

— Не горюй о нем, Наталка. Андрей для него вторым отцом был, а он со своим братом его… убить хотели.

Вдали, между деревьями, показалась высокая фигура Андрея. Он нес табурет и, поставив его напротив качалки, сел.

— Фу, жарко становится.

— Лето уже, Андрей.

— Да… Июнь скоро. Сейчас бюро было. Еду в Ростов.

— Один? — Да.

Андрей достал из кармана смятый листок бумаги, исписанный кудреватым, писарским почерком, и подал Хмелю…