— Нет.

Ни у него, ни у кого-либо другого не было других идей кроме как сражаться или сбежать, и оба варианта никуда не годились, никто не верил, что «Чудо» оправдает свое имя и вдруг обретет крылья.

Дотащить корабль до моря по берегу тоже было невозможно — не говоря уже о том, что у них не было средств, чтобы пятьдесят миль тянуть такой тяжелый корабль, подобный маневр тут же заметили бы враги.

Рассвет застал Сьенфуэгоса и донью Мариану у кормового окна, они наблюдали, как тени сопротивляются беспощадному солнцу, и не прекращали размышлять над проблемой, у которой, казалось, нет решения.

— Как же это несправедливо! — вздыхала немка, поглаживая рыжую гриву канарца, лежащую у нее на коленях. — Как же это несправедливо: пережить столько несчастий, преодолеть столько преград, и вот теперь, когда мы наконец-то снова вместе, надо же было такому случиться!

Канарец, давно уже привыкший к тому, что судьба не прекращает над ним глумиться и оставляет в покое лишь ненадолго, воспринимал всё спокойнее, ведь для него возвращение на континент было бы не более чем очередным этапом бесконечных скитаний.

Однако он понимал, что в этом случае он взваливает на свои плечи непосильное бремя, ведь если он прекрасно знал, как здесь выжить, то теперь пришлось бы заботиться о других людях, и это его беспокоило — с той незабываемой ночи в бухте прошло всего три недели, и он еще не привык к новой роли и к тому, что теперь его жизнь кардинально изменится.

Канарца смущал его новый облик «цивилизованного» человека, он часто просыпался в тревоге и долго не мог осознать, что спит на широкой кровати рядом с прекрасной женщиной и вопреки своей воле превратился в непререкаемого главу большой семьи.

Сьенфуэгос привык решать конкретные проблемы: как найти еду и ночлег и уберечься от свирепых дикарей, и часто скучал по тем временам, совсем еще недавним, когда чувствовал себя самым свободным человеком на земле, полностью отрешенным от всего, поскольку даже чувства и воспоминания со временем поблекли.

Но сейчас он обнаружил, что вдруг обзавелся обязанностями, и это спутало все привычные схемы поведения, за восемь лет ставшие почти инстинктами, не нуждающимися в долгих размышлениях.

Голод, жажда и опасность... Всё его существование свелось именно к этому, словно Сьенфуэгос стал еще одним зверем среди прочих, и он использовал хитрость либо силу, чтобы дожить до нового дня, но не имел причин для ненависти, любви, грусти или радости.

Необходимость выжить стирает все чувства, и если это длится долго, то человеческое сердце черствеет, приходит момент, когда оно уже воспринимает любую проблему кроме необходимости дышать как несущественную.

Сьенфуэгос несомненно нуждался в долгой адаптации к новому образу жизни, Ингрид Грасс это понимала и старалась вести его по извилистой тропке к цивилизации, как слепого, к которому постепенно возвращается зрение.

Сьенфуэгоса смущали даже разговоры окружающих на испанском, как будто он не мог понять, о чем они говорят. Ему претили понимающие улыбки моряков, и часто охватывало чувство, что его считают не более чем голым дикарем.

— Я не нравлюсь твоим людям, — вздохнул он.

— Просто они — мужчины, — спокойно ответила немка. — И ты должен понимать, что некоторым из них трудно питать симпатию к человеку вроде тебя. Ты слишком высок, слишком силен, слишком красив и преуспел там, где большинство из них постигла неудача, — она слегка улыбнулась. — Ведь они знают, что я люблю тебя так, как никогда не любила ни одна женщина.

— Но почему?

— Что почему?

— Почему ты меня так любишь? Ведь я всего лишь бедный и неграмотный пастух, а ты почитай что королева.

— Ну что ты, какая я королева! А впрочем, я действительно чувствую себя королевой, когда восседаю на тебе, как на троне, — многозначительно заметила она. — Или когда сжимаю в руках самый драгоценный скипетр, какого никогда не было ни у одной королевы. Или когда ты возлагаешь мне на голову корону из твоих рук и опускаешь ее меж своих бедер, чтобы я коснулась губами твоей плоти, — ее язычок нежно скользнул по его шее. — В эти минуты я — королева всего мира, но в разлуке с тобой я несчастнее любой рабыни.

Воцарилось долгое молчание, и Сьенфуэгос вновь заставил ее почувствовать себя королевой мира; возложил ей на голову корону, вручил скипетр и усадил на трон. Однако даже в эти счастливые минуты Ингрид не покидало странное ощущение, будто она заняла чужое место.

Когда несколько дней спустя «Чудо» шло близко к берегу и зелень сельвы заставила Сьенфуэгоса сполна ощутить густой запах гниения и влажной земли, он погрузился в воспоминания и с удивлением понял, что не отвергает этот сумеречный мир, причинивший ему столько страданий, не радуется, что выскользнул из его объятий. Он всё вспоминал и вспоминал: вопли обезьян, пение птиц, цвет листвы и призрачные фигуры, которые рисовал сквозь нее солнечный свет, и канарца охватило чувство, что лишь в этой чаще он оставался хозяином собственной судьбы.