Жить в одиночестве нелегко, но как только человек учится составлять компанию самому себе, не имея возможности с кем-то поделиться мыслями, задача по возвращению в общество становится невозможной, это молчание способна понять только любовь.

К счастью, чувства Ингрид Грасс превосходили желание ощутить себя королевой, ее любовь способна была понять это долгое молчание, когда в глазах ее возлюбленного мелькали отблески другого света или в его сердце кричали чьи-то тени, возможно, откуда-то с высоких гор, из глубоких рек, ведь старый Стружка, Уголек, Папепак или еще какое-нибудь странное существо о двух головах оставили неизгладимый след в его памяти.

Канарец столько прожил в одиночестве, что почти утратил потребность в общении с другими людьми, и немка поняла, что необходимо много времени и такта, чтобы вернуть в сердце этого гиганта с мальчишеским взглядом нежность, радость и способность удивляться.

А пока ей достаточно было лежать в его объятьях и терпеливо ждать, пока он мысленно вернется из странствий. В такие мгновения, наблюдая рождение нового дня, когда озеро превращалось в сияющее зеркало, на котором отражался силуэт корабля, она сожалела о том, что судьба не позволяет вечно пребывать в этом сладком ожидании.

— Что же нам делать? — спросила Ингрид.

— Ждать, — ответил он, глядя ей в глаза. — Мы можем плавать по озеру, а им придется стоять на месте, чтобы отрезать нам путь. Нас мало, и на кону наши жизни, а их много, и потерять они могут лишь жалование. Время играет на нас.

— Это может длиться долгие месяцы.

Он нежно поцеловал ее.

— Никто нас не ждет, — сказал Сьенфуэгос. — Отдай приказ команде вести корабль от одного берега до другого, и пусть рыбачат и охотятся на берегу... — весело улыбнулся он. — Напряжение и ожидание, затянувшееся на неопределенный срок, в конце концов выведут наших противников из себя.

— Леон способен ждать хоть целую вечность.

— Он — да, но не его команда. Если они потеряют нас из вида, то через некоторое время станут опасаться, что мы удрали. Не думаю, что команда долго выдержит такую пытку, — убежденно сказал он.

— Это Папепак научил тебя всему этому?

— Он учил меня выживать среди врагов; учил становиться ягуаром, анакондой, кайманом, мотилоном или «зеленой тенью»; учил сражаться с врагами их же оружием; учил использовать свое преимущество и не нападать, если полностью не уверен в победе. — Он приподнял ее за подбородок и заглянул в глаза. — А ты умеешь играть в шахматы?

Ингрид молча кивнула в ответ.

— Тогда сыграем?

— Прямо сейчас?

— Когда будет время. Знаешь, именно шахматы спасли меня от бесславной гибели в желудке каннибалов.

После завершения первой партии Ингрид Грасс пришла к заключению, что шахматы, вероятно, самый подходящий путь вернуть Сьенфуэгоса в мир цивилизованных людей, ведь это единственный способ оставить его в одиночестве, но в то же время быть рядом. Он мог погрузиться в те воспоминания, которые никак не хотели выветриваться из памяти, но в то же время не забывал и про соперника, сидящего напротив.

Удивительно, но даже с учетом долгого перерыва с годами Сьенфуэгос стал играть гораздо лучше, из безумного и агрессивного игрока, обладающего скорее энтузиазмом, чем техникой, который когда-то сидел перед стариком Стружкой, канарец превратился в мастера ставить ловушки и научился перехватывать инициативу и атаковать внезапно, в самый неожиданный момент.

Его поведение за шахматной доской было не более чем отражением обычного способа решения проблем — к счастью или к несчастью для него, суровая школа выживания закалила его дух, несмотря на то, что внутри по-прежнему скрывался мягкий человек, не желающий никому зла.

Немка, влюбленная в воспоминания о мальчике, однажды весенним вечером у лагуны на далеком острове превратившегося в мужчину, всеми силами пыталась вернуть того мальчика — как раньше пыталась вернуть мужчину.

И в этой задаче она могла рассчитывать на всевозможную помощь, в том числе со стороны умнейшего Луиса де Торреса, который как никто другой понимал, какая тяжелая борьба происходит в сердце его бывшего ученика; а также на полного энтузиазмом Бонифасио Кабреру — для него обретение старинного друга было равносильно возвращению частички детства. Могла она рассчитывать и на неоценимого маленького Гаитике, для которого внезапно материализовались все фантазии по поводу легендарного отца.

Для молчаливого мальчика Сьенфуэгос выглядел еще более высоким и сильным, чем его описывали, а рассказы о его скитаниях и приключениях в неизвестных землях просто завораживали Гаитике, ведь было ясно, что в них нет ни слова преувеличения, и от этого они казались еще чудесней.

— Расскажи, как ты посмеялся над капитаном-португальцем.

— Что, опять?

— Ну пожалуйста!

— Но я уже три раза рассказывал! — возразил Сьенфуэгос. — Лучше я расскажу, как нашел пещеру с мертвецами, которые выглядели как живые.