А на той стороне гремит застолье.

Белая скатерть перестала быть белой.

Остатки еды, остатки питья.

Звуки гитары и надрывных голосов.

Хохочущие рожи, живо летающие руки, жестами дополняющие обрывки фраз.

Размалёванные женщины, с пьяной любовью смотрящие на молодого поэта, читающего стихи. Стихи хорошие, чем-то отдающие моим нынешним состоянием. Слушают внимательно, и в эти минуты любят искренне. Им хочется прикасаться к восторженному, чудесному, так непохожему на них.

Я всегда любил в пьяной компании читать стихи, вызывать восторг и мгновенно вспыхивающее, так же как и мгновенно гаснущее чувство мимолетного влечения.

Строки и гитара. Вот где зарыта молодость.

Я поднялся чуть выше пьяной компании – к потолку. Он мне тоже не понравился: в жёлтых пятнах никотиновых испарений, душный, облупившийся.

Здесь нет ничего, что могло бы удержать.

Поэтому путь мой был устремлен вперед, через стены, через пространство. Куда? Я теперь знал.

_________________________

… В операционной военного госпиталя, куда доставили смертельно раненого старшего лейтенанта, царила обычная атмосфера.

Молоденькая медсестра тихо лила слезы, которые почему-то автоматически прекращались, едва строгому хирургу стоило посмотреть на неё. Она держала лейтенанта за руку, стараясь не отпустить.

Но время шло, шансы уменьшались.

Тикали часики Бытия, отстукивали оставшиеся мгновения…

Пальцы раненого вначале стало нервно подёргивать, словно выворачивая из суставов; потом затрясло всю руку до плеча. И рука стала холодеть…

И раздался тот изумлённо-жёсткий возглас, который звучал здесь, к сожалению, часто:

– Мы его потеряли!

И медсестричка уже не сдерживала слез и рыданий, которые судорогами стали сотрясать её молодое худенькое тело.

И хирург, видевший-перевидевший всяких смертей, автоматически опустился на стул, снял шапочку, и машинально вытер ею запаренный лоб.

Он уже не казался строгим, он был страшно уставшим, и только очередная морщина прорезала лоб, как будто война – его личное изобретение и именно он несёт ответственность за каждую новую жертву.

Я видел их печаль и озабоченность, но мне не хотелось утешать этих людей. Мне хотелось им крикнуть:

– Ах, оставьте! Ведь ничего этого нет, на самом деле. У нас всех, впереди – Вечность…

Световым потоком меня влекло вперёд, и летел я с неимоверной скоростью, и мне это нравилось: легкость, дающая полную освобождённость от земного притяжения, а стало быть – безграничная свобода.

Но, когда впереди замаячил Свет нездешней ослепительности и невозможной чистоты, во мне стали бороздиться сомнения: «А примут ли? А что я совершил такого, что мне здесь место?»

И когда я стал у самой грани Света, стало ясно: не примут.

– Возвращайся, – твердо сказал мягкий голос. – У тебя ещё есть незаконченные дела…

Я послушно повернул свое эфемерное тело и устремился назад, как будто и прилетал только для того, чтобы услышать именно эти слова. Этому Голосу хотелось повиноваться, в нём была сосредоточена вся мудрость нашего мира и миров отдалённых, вся сущая доброта и милосердие, все знания и возможное их увеличение.

… А лампочка покачивалась. И свет по-прежнему был рассеянным и пустым.

Медсестричка перестала рыдать и робко подошла к операционному столу, чтобы прикрыть простыней лицо, которое ей так внезапно стало не чужим.

Но прежде, продолжая надсадно всхлипывать, она взялась за руку, чтобы пожать напоследок, и лицо её мгновенно озарилось.

– Пульс, доктор! – закричала она. – У него появился пульс.

И операционную огласили звуки слов, которые звучали здесь не так часто, но всё-таки звучали, и потому их повторяли все – многократно и радостно:

– Он вернулся!

Я очнулся, часто дыша и машинально отворачиваясь от ламп.

– Доктор, где я? Доктор, что со мной?

Милое лицо, склонившееся надо мной, было незнакомым, но напоминало ту медсестричку, и я доверял ему.

– Вы у друзей, – услышал голос. – У настоящих друзей.

Женщина потрогала мой лоб, удовлетворенно кивнула головой и сказала:

– Всё в порядке, самое неприятное позади.

Посмотрела на меня тепло и участливо.

– Теперь вам надо отдохнуть.

Успокоенный её мелодичным голосом, я тут же провалился в сон.