– Когда Слово, именно Слово, которым всегда гордился, говоря, что владеешь им, ты стал подменять делом? – продолжила она. – Нехорошим делом, добавлю к этому. Ну, писал ты свои стишата, крапал свои прозы, да и ладно, никому это не мешало, хотя, впрочем, и лучше жизнь ни у кого не делала. Но ты поверил в то, что писал. А поверив, стал упорно стремиться к тому, во что поверил. Ты несколько раз обдурил себя, заодно поставив и нас в безвыходное положение! Проиграл ты жизнь свою… Дом свой ты тоже проиграл. Вот скажи, когда свой, пусть и недостроенный дом, ты заменил на чужие, неприятно пахнущие квартиры? Вспомни, сколько мы с тобой мечтали об этом доме, как планировали комнаты: здесь будут дети, там будут внуки… А теперь? Что ты молчишь? И рухнет твой дом, и на его месте будет зиять глубокая яма?

Выдав всю эту тираду слов буквально на одном дыхании, она пристально посмотрела на меня и осведомилась:

– Ты скажешь хоть слово в своё оправдание?

– А зачем?

– Что значит зачем?

– Ты пришла сюда с готовой речью. Думаю, приговор тоже кем-то написан… Но не понимаю, что ты еще можешь сделать? Развод уже стал фактом нашей биографии. Кстати, с этим не совсем понятно, куда надо было так спешить? Кто подгонял? Или всё просто объясняется: мне сделать больнее?

– Ой, не надо! – махнула она рукой. – Проходили мы это. Ты всегда мог всё повернуть так, что целый мир у тебя виновен, один ты – святее святых. Сейчас особый случай и скажу тебе, что развод – это еще не признак конца семейной жизни, а только некоторые препоны на ее пути. У нас дети, скоро будут внуки.

– Да, будут, – подтвердил я с тоской. – А ты хоть когда-нибудь подумала, а будет ли еще этот самый мир для наших внуков?

– А что мне, вместо развода, оставалось делать?! – закричала она, и эхо гулко понесло её крик по лесу. – Я больше не могла так жить, – сказала тише. – Иначе бы просто сошла с ума. А дети бы остались без всякой поддержки.

Свистнула невидимая птаха, и следом за ней всё вокруг разразилось недобрым птичьим пением.

– Прошу тебя, – продолжала она, – прошу, откажись ты от всех этих бредовых идей. Не мы защищаем мир, а он защищает нас. Вернись, работай… Забудь всё это, забрось свои строки, откажись от Слова, которое досталось тебе не как Дар, а как проклятие твоей семьи!

– Не проклята моя семья, – ответил я живо, – она станет жить и благоденствовать и без меня.

И вдруг спросил, пристально вглядевшись в ее глаза:

– Долго готовили этот фантом?

– Не понимаю, – ответила она. – Опять юлишь?

– Ты кто? И зачем пришла? Какие капканы вы мне приготовили в очередной раз?!

– Совсем не понимаю, – бойко отвечала она. – Уже на всю голову ужаленный?

– Вы хотя бы с ее лексиконом ознакомились, мать вашу так-то!

Она юркнула за дерево, и оттуда крикнула:

– Дураком был, дураком и подохнешь! Запился насмерть, жены не узнает…

– Да моя бывшая жена таких слов и таких речей в жизни не произносила! Плохо готовились, не грамотно вышло. И уговаривать меня она никогда не стала бы!

Поискал – исчез фантом. Страшно быть перестало, только тоска и сожаление…

_________________________

Спазма перехватила горло, слёзы хлынули из глаз, я просто перестал дышать. И почувствовал неожиданный, но довольно сильный удар по спине. Обернулся – мама. Стоит, слепо щурясь и тускло улыбаясь.

– Подавился, что ли? – спросила она. – Помню, в детстве ты ел сливы и подавился косточкой. Аж синеть стал… Чего мы только не делали и били по спине, по затылку… Потом перевернули головой вниз и стали трясти. А тебе никак не лучше. Забегает покойная свекровь и ка-ак врежет тебе по загривку, косточка и вылетела.

И она засмеялась, чуть трясясь своим высушенным болезнями и возрастом телом.

Просмеявшись, сказала.

– Вот, что я тебе скажу, сынок. Ты идёшь своей дорогой и иди. Не сворачивай. Мне много лет, я скоро умру, и я уже предчувствую, что будет там, вижу сны иногда… Там хорошо. Тот свет и этот между собой соединены. Рухнет этот, рухнет тот, и тогда всем станет плохо, и на том свете, и на этом.

Всю сознательную жизнь мама проработала учительницей русского языка и литературы. Назидательность – ее нормальный образ. Вот и сейчас она словно вела урок в школе.

– Послушай меня хорошенько, мой взрослый, умный, но исстрадавшийся сын. Ты счастлив, да, ты счастлив, ты оказался в числе избранных. Отойдёшь в сторону, нормально не примут ни те, ни эти. Вот тогда ты станешь пустой душой. Не надо. Ещё в Библии сказано: «Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдёшь его». Вот и отпускай свой хлеб, чтобы потом его же и встретить. Не воспринимай этот Дар, как некое проклятие, прими его с благодарностью и воздастся тебе, и всем твоим близким. Ты опасен для Тьмы, потому что она пытается тебя отговорить. И враги твои – могущественны… Они могут насылать образы вместо дорогих тебе людей.

– Мама, а ты это действительно ты? – спросил я, отступая.

– Любой образ можно заменить, изменить, лишь образ матери родной всегда останется неизменным. Никто не сможет его скопировать и выдать за оригинал, ибо мать – это душа и сердце… Не волнуйся, я – это я.

– Тогда ты должна чувствовать, как мне плохо?

– А кто же ещё может лучше почувствовать своё дитя, как не мать? Помни, я с тобой. И каким бы ты ни пришел ко мне, я всегда тебя приму, обогрею и накормлю.

– Спасибо, мама.