Г р и г о р и й. Журавли тянут. Не рано ли?

И г н а т. Нет, не рано. Пора самая журавлиная.

Под мерный переклик вещих птиц высвечивается величавая фигура С е я т е л я.

З а н а в е с

1970

ПАВЕЛ ТЕРЕНТЬИЧ БРУС.

ПАВЛА АНДРЕЕВНА его жена.

АЛЕКСЕЙ, 20 ЛЕТ

КУЗЬМА, 13 ЛЕТ их сыновья.

НЕДОВЕЖКИН ВАЛЕНТИН ИВАНОВИЧ (ФИЛАРЕТ).

ТОНЬКА его дочь.

ЛЕГЕЗА.

СОРОКА ВИОЛЕТТА РОМАНОВНА (ВИТА).

ПУТНИКОВ ВАЛЕРИЙ НИКОЛАЕВИЧ.

ПОПОВ ГРИГОРИЙ КУЗЬМИЧ нефтяник, бригадир.

ЖЕНЩИНА.

РЫЖИЙ.

ИННОКЕНТИЙ.

НЕФТЯНИКИ-БУРОВИКИ.

Все эти события происходят на клочке земли, который можно считать островом. Он отделен от правого берега протокой. Протока летом пересыхает. Здесь живут Брусы и Недобежкины. А третий — пустующий — дом занимают каждый год приезжающие сюда археологи. Плотники из «дикой» бригады строят санаторную школу. Есть еще свиноферма. На левом берегу находится центральная усадьба колхоза.

Вдали горят факелы. Это нефтяники добывают знаменитое «черное золото».

Бревенчатый дом с чердаком, сарай с сенником. На чердак и на сенник ведут лестницы. Под навесом, сидя на складном стуле, П а в е л Б р у с вытачивает из корня фигурку медведя.

В калитку с козленком на руках входит К у з ь м а. Следом за ним — П а в л а.

П а в л а. Глаза нет, нога помята. Это уж не козел ли?

К у з ь м а. Очень даже козел: маленький, черный. А что глаза нет, так он и одним в два раза дальше видит. Вишь, ума-то в нем сколько!

П а в л а. Ума палата. Хоть щас бухгалтером назначай.

П а в е л. Бухгалтером-то напутает, а вот ежели на пожарку или заседателем — ничего, помемекает.

П а в л а. Ты уж молчи! Заседателем… И страшен, и черен да еще при одном глазе. Тьфу, уродина!

К у з ь м а. Что, что при одном? Зато умный. Ум сам по себе хорош.

П а в л а. Мало, что ль, уродцев на земле. Кинуть в Обь — одним меньше.

П а в е л. Чо уж, Паша, сохраним животную, коль парень требует.

П а в л а. Животная — она потому и животная, что животу человеческому служит. А этот — так, дармоед.

П а в е л. Кто знает, может, и он в худую минуту сгодится.

Кузьма, ткнувшись лбом в отцовскую грудь, кинулся с козленком на сенник.

П а в л а. Про худых людей недаром толкуют: пользы-то как от козла молока.

П а в е л. Без молока не сидим, а польза в том уж, что в парне жалость заговорила. Жалость в людях беречь надо. Мало ее, жалости, на земле.

П а в л а. Ну, завел пастушью песню! (Уходит.)

П а в е л. Пастух, потому и пастушью.

Кузьма спускается с сенника.

Отстоял, значит?

К у з ь м а. Но… Как бы назвать его позаковыристей?

П а в е л. К чему заковыристо? Назови просто.

К у з ь м а. Х-хы! Козел-то вон какой особенный. Ему и кличка нужна в соответствии. Я в книжке про Полифема читал… Полифем — как?

П а в е л. Кто ж он такой, Полифем?

К у з ь м а. Силач одноглазый. Он, верно, злой был, зараза: людей пожирал…

П а в е л. Людей?.. А ты его именем несмышленыша… чистоту саму. Неладно, сын!

Кричит козленок.

К у з ь м а. Какой же он несмышленыш? Вон, по голосу узнает. А что, если Пашкой, а?

П а в е л. Как меня, значит? Ну да: тоже хромой, без глазу… Пашка… ишь ты!

К у з ь м а. То есть это… я хотел сказать, Петькой. Ты не подумай чего, тять! Просто оговорился.

П а в е л. Петькой лучше. Петькой-то в самый раз.

К у з ь м а. За ветеринаром схожу. Может, ножку козлу вправит.