Она говорила, медленно водя взором по залу, и чувствовала, как ледяная рука стискивает сердце, а руки сами сжимаются в кулаки.

Глаза, эти глаза… Эти обращённые на неё глаза. И их обладательницы!

Она помнила, о, как отлично она помнила – если кто-то из приезжающих к ним в Интернат вот так же, как она сейчас, говорил с этой трибуны, наигранно, словно не от души – маленькие сердца отлично чуют, чувствуют ложь и фальшь. И – не только слов.

А и чувств, которые испытывает произносящий их.

Кажется, в юном возрасте чёртовы ментальные способности у девочек куда выше… Только куда они деваются потом?

Может, удаляются вместе с «созревшими» яичниками?..

К концу своего «патриотически-вдохновляющего» спича она почти кусала губы, и только что не рыдала, ощущая подступившие слёзы за кромкой век.

Однако она заметила – никто так и не свёл с неё глаз, и не погрузился в себя, или не начал в сотый раз рассматривать казённый интерьер зала, как бывало в их время, если докладчик начинал «брехать», или становилось просто… Скучно.

Когда этот выматывающий душу кошмар закончился, и они шли от ворот к автомобилю, Миша, раздумчиво покачав головой, всё же выдавил:

– А сильна ты, оказывается, во вранье… Да и убеждать можешь – без дураков. Если – вдруг! – доживём до увольнения в запас, не думала заняться большой Политикой? Ну, в смысле – баллотироваться куда-нибудь? Избиратели – вот тебе крест! – поверили бы во что угодно!..

– Свинья ты Миша! Не видишь, что ли, что ей хреново?!

– Вижу. Поэтому и пытаюсь поднять нам настроение. Пошутить как бы…

– Вот именно – что «как бы»! Говорю же – свинский баран! Ещё и бестактный, как носорог!

– Ладно, согласен. Шутка не получилась. Извини, Ленайна!

Она посмотрела на Мишу, затем на Линду. Сглотнула. Придурки – но такие Свои!..

– Ладно. Извинения приняты. Однако не думай, что это – повод отмазаться сегодня от… – она многозначительно посмотрела ему на форменные брюки, – Мне сегодня точно понадобится забыться.

И забыть…

Вечером они поужинали роскошно: не торопясь, чинно, и без излишне поспешного потребления алкоголя. Людмила и Сандра, отсиживавшиеся и отлёживавшиеся днём в номере, так как предложение посетить «родные» стены не вызвало у них абсолютно никакого воодушевления, заметно ожили, особенно после рассказа Линды – вот у неё чувство юмора не мог отнять даже Флот. Так что Ленайна в процессе рассказа даже пару раз криво усмехнулась – уж рассказывать-то Линда умела так, что заслушаешься. Ей бы мемуары написать на пенсии. Если, конечно, они, как верно подметил Миша, доживут…

Линда, рассказывая, посматривала на Ленайну, но ничего из возникших у них после «посещения» чувств и мыслей не комментировала – чуяла изощрённым чутьём, что супруга недовольна и расстроена этим самым посещением «родных пенатов».

А вообще за столом они все уже чувствовали себя почти свободно: не осталось того робкого смущения, которое испытывали работницы фермы к офицерам. Как и неудобства за своё «пьянство» и безбашенность – у танкистов.

Все они – люди. У всех – общий враг.

Ленайна и Людмила всё же пили больше остальных. Людмила сетовала на то, что никакие фильтры в ноздрях всё равно не убирают полностью запах: «Ну вот воняет там, внизу, …рьмом – и всё тут!»

Ощущая, что разговор может снова пойти «о грустном», Ленайна предложила тряхнуть стариной: попеть караоке.

– Д-а-а-а… – протянула Сандра, – Я уж забыла, как оно выглядит. Да и песен – что старых, что новых… А, да – там же снизу их печатают! А вообще-то… Было не до них.

– Э-э, фигня! Споём и старые! Думаешь, у нас с Линдой было время и возможность разучить что-то новое? Ха!

Визио в углу настроили быстро. После чего пододвинули к нему стулья, и сели, даже приобняв друг друга. У Линды вдруг скатилась слеза из глаза. Ленайна сделала вид, что ничего не заметила: у неё самой душу снова словно сжимала огромная стальная рука…

Сандра, сидевшая в середине, ткнула пальцем с коротко остриженными ногтями в мелких продольных рисках, что было заметно, так как даже следов лака там не имелось, в прозрачный квадрат меню перед лицом:

– Ну, давайте, что ли, с нашей любимой…

Вначале несмело, пробуя голоса, а затем с полупьяной удалью, они затянули:

– Вот кто-то с горочки спустился – наверно ми-и-илый мой идёт…

Миша, кинув на них недовольный взгляд, плотней засунул наушники в ушные проходы. Но – помалкивал. Во избежание. А молодец. Знает их, как облупленных.

На третьей песне Ленайна поняла, что – ну вот нет того, прошлого, удовольствия – что от самого хорового пения, что от ритмичного раскачивания в такт… Как бы завязать теперь с этой …реновиной потактичней.