— Почти? — усмехаюсь я.

— На твоей стороне сейчас только твоя семья и Ромео.

Мужчина отступает к дверям, а я скидываю ноги с постели в теплый выкрашенный ворс. Хочу задаться единственным вопросом, но долго мусолю его на языке, после чего решаю озвучить.

— Я могу увидеться с Ромео?

— Ему запрещено, — отчеканивает отец, будто готов он был именно к этому вопросу. — Никакого контакта, Карамель, ни устного, ни письменного, — поясняет он, и я вздыхаю.

— Так зачем ты разбудил меня?

Интонация моего голоса рубит постепенно теплеющий отцовский взгляд, и тот опять становится каменным булыжником.

Я оглядываюсь и вижу рядом со скомканным одеялом длинный чехол для одежды.

— Празднование моего повышения, — говорит отец с тем же заученным и отточенным до великолепия мастерством; он знал наперед каждый мой возглас и в минимальное количество слов уложил ответы на них. — Ты наденешь это, Карамель. — Глаза режут чехол рядом. — Но сначала умоешься, накрасишься… и сделаешь все то, что делают девочки, когда пытаются показать, будто у них все в порядке.

— Ты серьезно? — посмеиваюсь я. — С каких пор ты этим занимаешься?

Он не дает разрастись язве сполна, острые ветви ее обрываются от голоса-топора.

— За нами будет пристальное внимание со стороны прессы и охраны. Веди себя достойно, Карамель. — Почему-то именно эти слова шлепают меня больней всего. — Я-то знаю, что ты… нормальная.

И последнее звучит уже спокойней, изрешетившая его тело изнутри злость прячется в дальние углы, давая волю искренности и спокойствию. Я киваю отцу. Это был Комплимент? — странный, но при нынешних обстоятельствах мне не выбирать.

— Тебе несколько часов на сборы. Как будешь готова — зайди в кабинет. — Отец хмурится, задумывается: говорить что-то еще? — Это твой единственный и последний шанс, Карамель, — я вслушиваюсь в его наставления, — шанс заявить о себе как о человеке, который может не просто управлять Новым Миром, а хотя бы достоин жизни на поверхности. — Плечи его расправляются, тонкие пальцы как обычно прыгают на дверную ручку. — Я на тебя надеюсь, дочь, не подведи.

Он уходит, оставив меня с мрачными мыслями. И томным, веющим тоской, старыми книгами и дорогим парфюмом, ароматом, что лентой поволокся за пределы комнаты, но ударился о двери и остался со мной. Так пахло в кабинете — вместе с легкими проблесками алкоголя и новых бумаг; но сейчас отец принес в мою комнату иные запахи, каковые я еще не встречала в совокуплении привычных мне. Я пытаюсь вспомнить, когда он был здесь в последний раз по своей воли — до того момента, как я закрылась на замок, объявив о строжайшем обете посещения моего личного угла. Неряшливые воспоминания толкаются, и я решаю попросту оставить их.

Кормлю паука присыпкой, зашвыриваю пищащую крысу в террариум, не желая того, чтобы туши их разлагались в коробке за дверьми тумбы. После всего я отправляюсь в ванную комнату, где скоропостижно принимаю душ, мою волосы и сушу их полотенцем. Возвращаясь к себе, замечаю Золото — останавливаюсь. Девочка поджимает дверь своей комнаты, на ней белое платье чуть ниже колен со смешными рукавами-фонариками и белые босоножки. Хочу пустить шутку по поводу ее внешнего вида и отсутствия вкуса матери, нарядившей ее в это, но сестра обращается ко мне раньше.

— Мы с тобой, Карамель, — шепотом произносит она, опускает взгляд и уходит, не порываясь добавить ничего более.

Неужели она все это время ждала моего появления, чтобы высказаться в одно предложение? Пытаюсь не думать о словах Золото — они также губительно влияют на меня и мой настрой. Растерявшись, оглядываю темные стены коридора, после чего возвращаюсь к себе.

Я открываю чехол, лежащий на кровати, достаю вешалку с платьем белоснежного цвета, вползаю в него без труда — оно красиво подчеркивает грудь, хорошо сидит на бедрах, но простой крой заставляет в зевоте прикрыть рот. Юбка бесформенно падает в пол; вырез — его отсутствие — воротника стягивает горло тугой повязкой, рукава обтягивают от плеч до запястий, а в спину ссадит корсет. Лучшее из этого сделать невозможно; окончательно испортить — да, исправить — нет. Примерка окончена — теперь знаю, как выглядит то, в чем я должна буду порхать перед камерами, и тогда я раздеваюсь и иду к зеркалу. Белые стрелки на глазах сверху прорисовываются дрожащими пальцами моих рук, черные стрелки резкими мазками оказываются снизу — они пересекаются и смыкаются в единое целое; как тот символ на шкатулке с кинжалом — Инь и Янь.

Так смешно и горько воедино становится мне, что я не удерживаю слабой ухмылки в собственный адрес — в начале недели у меня не было никаких представлений о том, что может случиться, о том, что все начнет рушиться: медленно, прямо у меня на глазах; но это происходит — темп сменен, ритм жизни сбит: теперь я барахтаюсь на поверхности как в собственных снах.

Губы оставляю без помады — иначе вычурно, на ногти креплю черные матовые наклейки — готова.

Из шкафа я выуживаю босоножки без каблука — на них переливающиеся от света ламп камни по длине замков; волосы в спешке оказываются высушены полотенцем, и лишь маленькие, крохотные естественные завитки остаются у лица — сами локоны я подбираю заколкой сбоку.

Мы — ваши Создатели?

Я пытаюсь улыбнуться себе, но улыбка эта больше похожа на оскал — тот звериный, отцовский.

— Миринда, подай пальто!

Пока я надеваю нижнее белье, служанка приносит мне верхнюю одежду и с тысячными извинениями покидает стены комнаты — знала бы она, что нагота не смущает и не отсекает, а придает совсем иные силы.

Оставшись одна, я закрываю дверь на замок, падаю на колени у кровати и достаю шкатулку, заброшенную туда с мольбой остаться незамеченной. Я выхватываю кинжал и сжимаю рукоятку в пальцах так, что они краснеют от натуги; ослабив хват подношу к левой руке и веду тонким острием по запястью — вот, что ново: никогда меня не посещал подобный интерес. Я вдавливаю — слабо — нож и тут же отстраняю его, не понимая, как люди могут умышленно нанести себе вред подобным образом. Глупая, глупая девочка, сидит сейчас, заперевшись в своей клетке, которая — одна из разделов клетки под большим колпаком, и балуется с оружием, которое никогда не должно было попасть ей в руки. Я вновь веду лезвием по коже и наблюдаю за тем, как она проминается, а следом остается тонкая белая полоса — не больно. Для этого, Карамель, ты явилась сюда? Опусти свои грехи и сделай, что хочешь, внушаю я самой себе, после чего захватываю кинжал в правую руку, а в левой зажимаю платье — делаю надрез, руками рву.