Серафим улыбается — опять без адресата, руки его крестом падают на груди, черные туфли на ногах от влаги блестят, и песок — мелкий, как пыль, без почти видимых песчинок, грязно-желтый и пепельно-коричневый — налипает на обувь.

Юноша ловит мой взгляд и роняет в шепоте:

— Могу предположить, что ты хочешь это. — Он отворачивает угол своего большого, стального цвета пиджака и что-то достает из внутреннего кармана; пальцы запинаются в ткани, нечто пытается упасть еще глубже, но оказывается вызволенным и поневоле спасенным от духоты под одеждой.

Я вижу маленькую, маленькую — как коробка из-под колец — баночку с зияющей надписью «Искристый бочонок». У меня перехватывает дыхание, потому что я вспоминаю слова служащего о закрытии фабрики и ограничении выпуска; присматриваюсь: сегодняшним числом дата изготовления отбирает все лишние помыслы — это новый продукт иного производителя.

— Фабрику захватили люди из Острога, — негромко говорит Серафим и передает мне скромный и желанный презент.

Я принимаю его, стараясь не задеть пальцами пальцы юноши; скромное касание бьет не слабее, чем ледяной ветер на море. Я откупориваю банку, открепляю маленькую пластиковую ложку с упаковки и опускаю ее в мороженое — оно переливается и, с изумрудным оттенком, отсвечивает от желтых туч на небе; я опять думаю о том, что где-то за ними потерялось солнце.

— Как ты догадался? — спрашиваю я, когда мороженое только-только касается кончика моего языка и плавится на нем.

— Тебе всегда хотелось чего-то недозволенного, Карамель, — обращается в ответ Серафим, и улыбка его освещает воду перед нами до самых буйков. — Теперь этот продукт никто не способен себе приобрести, а ты — как это бывает — вкушаешь его. Вот только, Карамель, вопросы обыкновенно тебя не мучили.

На слова эти я усмехаюсь — вот он составленный экранами и СМИ образ на меня; избалованная, колющую, не заинтересованная в общем, а заинтересованная на своей выгоде. Серафим зря пытается создать иллюзию того, что знает меня от и до, и я допытываю его дальше. Юноша качает головой, смеется и, наконец, признается.

— В одном из интервью. — Он быстро поднимает глаза к небу, будто вспоминает, — ты как-то рассказывала о вещах, которые тебе больше всего нравятся. — Улыбка озаряет его лицо, — книги, карамель, платья, мороженое «Искристый бочонок», твои отделы… А еще, что тебе не нравится: очереди, лифты, мосты, бедняки, философия, — мы сталкиваемся взглядами; чувствую разряд и сдаюсь первой, отведя глаза на морскую гладь. — То, во что ты веришь — влияние. И что отрицаешь — любовь.

Мысленно забираю свои слова, не высказанные вслух, обратно: он перечистил все то, что по сути я сама знала о себе — не более. Он не удивил меня, но и я не смогу удивить его больше; моя жизнь — достояние общества, мои привычки и действия — не мои, а общие. И тогда я понимаю, что сама загнала себя в такие рамки: я дозволила людям приблизиться ко мне, а теперь удивляюсь ножу в спине; следующим ударом лезвие распарывает брюхо, и тело падает подле убийцы — и имя этот убийца будет носить каждого живущего в городе, имя каждого гражданина Нового Мира — их именами окрещен один враг, который вскоре сживет меня с этого света.

Жизнь полна закономерностей.

— Я только что хотела заказать это мороженое, — не зная, что ответить на его слова и осведомленность моей персоной (как можно продолжать беседу с незнакомцем, когда он для меня все тот же незнакомец, а ты для него — перечитанная множество раз книга?), роняю это — правду, но без смысла.

— Я же говорил, что мы с тобой связаны, Карамель.

Он не наседает на меня и не задает лишних и компрометирующих вопросов.

Признаюсь, что юноша сделал весь мой день, который я начала проклинать, еще не успев проснуться. Маленькая радость заставляет скрюченные уголки моих губ расправить улыбку и одарить ею моего нового, незнакомого мне знакомого.

Серафим перебивает меня:

— Я хочу спасти тебя, Карамель. — Качает он головой. — Хочу увезти, спасти. Больше не прошу помощи, не прошу помогать нам. Хочу спасти от того, что готовится.

— А что готовится? — интересуюсь я.

— Семьи рассыпаются из-за власти, что уж говорить о самом государстве, — кивает он. — Ты помогла разжечь еще больше огня: люди с поверхности не идеальны, и теперь ты под прицелом. Но пристальным вниманием прессы и преисполненными желчью статьями не обойдется — тебя, рано или поздно, подвесят на здании управляющих как символ убогих, и сделать это смогут, как власти, так и низшие люди.

Слова его пускают волну по моим спине и рукам — ветер ударяет следом. Символ — подчинения у управляющих и неподчинения у непослушных живущих. Если мое поведение заставило многих задуматься об истинности идеала, что им мешает дальше подкармливать мысль о «норме» подобного поведения?

— Ваш идеальный мир потонет в вашей же идеальной крови, — повторяет Серафим фразу, с которой начался наш разговор.

— Не верю. Я не могу поверить тебе.

— Скоро все выйдет наружу, ты увидишь. Пока они пытаются создать иллюзию контроля. Вот тебя под обстрел пустили, Карамель, лишь бы взоры большинства отвлечь от главных проблем. А фабрики закрываются, люди исчезают… Теперь в Остроге безопасней.

Он произносит это с такой интонацией, с какой людей приглашают в гости; он ставит плюс и добродушно распахивает передо мной дверь.

— Острог? Ты сам себя слышишь, Серафим? Я не хочу в Острог, ибо оттуда не возвращаются, пути из этой грязи обратно на поверхность нет.

Глубокий вздох разрезает шум бьющихся друг от друга волн, которые начали подниматься и брызгами одаривать нашу одежду. Влажный песок забился в мои босоножки, и острые крохотные камни впились в кожу ног — я оглядываюсь на ресторан, который наполнен самыми грязными по существу и очищенными перед обществом людьми, и сейчас они — мой главный враг, потому что пытаются утопить меня на поверхности.