Иван держался, не позволяя себе сорваться, зная, что тогда будет только хуже. Сжав зубы, он ходил по периметру, и смотрел в ослепительно-синее небо, надеясь увидеть черных птиц, которые уже не раз помогали. Он думал, что готов отдать душу, только бы унестись на их крыльях домой, вонзиться в питерское не-бо, парить над куполами и шпилями, а потом… Потом лететь дальше, к черным белорусским болотам, где они властвуют из века в век.

Здесь вороны были редкостью, местные считали их дурными птицами и про-гоняли. Но для Ивана не было никого роднее. Он смотрел воронам в глаза и чув-ствовал умный, понимающий взгляд. Птицы не могли говорить, но они не подли-чали, не хитрили, не предавали. Они много лучше людей. Однажды Иван за-метил летящую стороной птицу и долго провожал взглядом, остро желая, чтобы она прилетела к нему. И ворон развернулся, спланировал над выцветшими на солнце крышами махалли и подлетел к Ивану, опустившись у ног. «Я позвал его! — изумился Иван. — И он прилетел! Значит, и остальные прилетят!» Ему захотелось прыгать и кричать. То, что он чувствовал, нельзя описать словами. Отныне он имеет власть, власть большую, чем приказы офицеров, а еще силу, по сравнению с которой висящий за спиной «Калашников» казался смешным и жалким…

Ворон сидел неподвижно, ожидая приказа. Иван мысленно приказал птице вспорхнуть на ветку дикого персика. Ворон исполнил желание быстро и смотрел на солдата сверху вниз, помаргивая черными бусинами глаз. Иван отпустил его и радостно засмеялся, когда птица, мощно ударив крыльями, поднялась вверх и скрылась за деревьями.

Когда он вернулся к казарме, разводящий и сменяющий Ивана патрульный удивленно воззрились на сияющего солдата. Они давно не видели его таким.

— Что радуешься, а? — спросил Магомедов.

— Вам не понять, — ответил Иван, не сдерживая торжествующей улыбки.

— Почему не понять? — спросил Наманганов, второй патрульный. — Скажи, да?

— Я же сказал: вам не понять! — оборвал Иван. Наманганов сжал зубы. Иван за-метил злобу, но ему было наплевать.

— Зачем так говоришь? — обиделся Магомедов. — Мы, что, глупые?

— Смотри, какой глаз у него, — сказал Наманганов. — Черный! А, смотри!? Что ты так смотришь, а?

— Нормально смотрю, — ответил Иван. Сияющая радость прошла, и Иван разо-злился на двух придурков, приставших на ровном месте.

— Что «нормально»? — не унимался узбек. — Что так смотришь, говорю?

— Да пошел ты! — крикнул Иван так, что даже сидевшие неподалеку в курилке солдаты привстали, пытаясь разглядеть, что происходит.

Наманганов двинулся на него, но Иван расхохотался ему в лицо. Я раздавлю тебя, как муравья! Он смеялся и смеялся, и узбек попятился, в страхе глядя в чер-ные, расширенные глаза русского.

— Шайтан, — прошептал Наманганов. Самоуверенная наглость слетела с него, как пыль с сапог. С презрением глядя на узбека, Иван сдал оружие и пошел в казарму.

По совету старого пекаря Иван стал чаще писать домой и чаще получал от-веты. Удивительно, но скупые немногословные письма матери давали такой заряд жизни и сил, что в тяжелые дни, когда казалось: весь мир против тебя, и что жи-вешь, что не живешь — все едино, он читал эти строки и улыбался, вспоминая Ленинград, и тогда приходила надежда.

Однажды темным августовским вечером Иван сидел у казармы, дожидаясь отбоя. Из курилки слышались голоса и смех. Там собрались одногодки-азера. На-верно, лишь они до сих пор общались с ним нормально, в отличие от «дедов» и молодых местных, но Иван чувствовал: эти парни всегда будут сами за себя и ни-когда — на его стороне. Случись что-то серьезное, они не вступятся. Зачем ему такие друзья?

— Иван, иди сюда! — позвал Алик, один из них. Иван посмотрел на него и отрица-тельно качнул головой. Алик что-то произнесъ, азера засмеялись. Пусть смеются. Сидеть с ними Ивану не хотелось. Он смотрел на траву, упрямо пробивающуюся сквозь утоптанный земляной плац, и думал обо всем и ни о чем, медленно и лени-во перекатывая валуны мыслей.

— Слышал новость? Цой разбился! — перед Иваном остановился Шевцов, на рука-ве прапора была повязка дежурного, а в руке он держал неизменный магнитофон с радиоприемником.

— Ага, а Пугачева повесилась! — усмехнулся Иван. Шевцов любил пошутить.

— Серьезно! Все говорят.

— Да ну!

Но приемник в руках прапорщика, прервав колоритное восточное тренька-нье, голосом охочего до сенсаций диктора произнес:

— Вчера, пятнадцатого августа, в автомобильной аварии погиб лидер группы «Ки-но» Виктор Цой…

Иван окаменел. Этого не могло быть!! Он не принадлежал к тем, кто отдаст все за билет на его концерт, не писал имя «Виктор» на стенах и заборах, не соби-рал статьи и фотографии, он просто любил его. Его песни просто помогали ему выжить… Иван не помнил ни единого дня, когда бы не вспоминал какую-то из них, чувствуя и понимая каждое слово. Цой не мог умереть! Не мог!

Иван затряс головой, чувствуя, как из глаз, помимо воли, текут слезы. Он поднялся, отворачиваясь от Шевцова, и ушел в темноту. Скоро поверка, но ему было плевать. «Цой умер, а всякая сволочь живет! — думал Иван, бредя прочь от казармы. — Зачем она живет? И я зачем живу? А он умер…»

Он давно не плакал. Измученная солнцем чужбина иссушала глаза и души, он не мог, не смел плакать. Сейчас никто его не видел, и Иван ушел в рощу, рыдая и проклиная себя за то, что плачет он не о Цое, а о себе…