Кто туда попадал, на это Интервещание сразу после университета, как попал туда Листьев?

И как?

Наверняка, не обошлось без курсового куратора из КГБ (а по своей университетской молодости Писатель знал, что факультет журналистики, да еще «международное отделение», которое закончил покойный, пользовались особой любовью ребят из Ясенево).

Скорей всего, Листьев попал туда именно по рекомендации кагэбэшного куратора…

Постойте — а как такую рекомендацию можно получить?

Чем заслужить?

Кем надо быть, чтобы…

Стукачем надо быть.

Стучать на сокурсников: тук–тук, я твой друг…

Вырулив на Садовое, Писатель туг же укорил себя за чрезмерное злопыхательство: ну зачем людей–то поносить, тем более тех, которых при жизни и не знал толком, тем более — мертвых…

Как говорится — «о мертвых или хорошо, или никак».

Может быть, переутомился, может быть, давно не был на исторической Родине, может быть, просто не видишь ничего хорошего тут — после New York оно–то понятно и простительно…

Не может же такого быть, чтобы человек, «которого любили миллионы», казался законченным подонком!..

Гладя на Коллегу погибшего, Писатель не мог сдержать улыбки.

Ну и косметика!

Так красят себя только больные сифилисом — чтобы скрыть следы разложения плоти…

Коллега была пьяна и весела — тем злобным весельем, которое Писатель терпеть не мог в мужчинах и панически боялся в женщинах; от людей в таком настроении можно ожидать чего угодно…

— А, ты про Влада–то спрашиваешь? — бесцеремонно посмотрев на гостя, поинтересовалась Коллега.

И почему это она ему «ты» говорит — что, близкий товарищ и друг?

Соратник по борьбе за голубой эфир?

Или тут, в Москве такая милая манера говорить со заокеанскими знаменитостями?

Писатель наклонил голову и, стараясь не встречаться взглядом с хозяйкой, произнес:

— Да.

— Тут до тебя ко мне Обозреватель один приходил, — Коллега назвала фамилию, — я уж не помню, чего ему наплела… А тебя что интересует?

— Ну, есть мнение, — мягко произнес Писатель, — есть мнение, что Листьев все свои программы… — он замялся, — ну, что это, так сказать, не совсем оригинально… да, я понимаю, и великий Мольер когда–то сказал — «Я беру свое там, где вижу», но все–таки, понимаете…

Коллега бесцеремонно заложила ногу за ногу — при этом пола халата задралась и обнажила не слишком свежее нижнее белье.

— А, ты это про «Взгляд», «Поле чудес» и «Тему» — да?

— Да.

— Так у нас на Останкино все знают, что Листьев эти идеи украл, — со скрытым вызовом произнесла коллега, — очевидный факт. — Сфиздил.

— У Ларри Кинга?

— Ну, не знаю я никакого Ларри Кинга, вот кинга, — сделав ударение на последнем слоге, добавила она, — знаю, карточная игра такая есть… Влад вообще был неистощим на выдумки, на игры разные, но «Поле чудес» он списал с «бутылочки» — есть такая русская народная игра…

— …?

— Ну, становится шесть баб раком, а мужик вертит бутылочку, на кого горлышко показывает, с той… Чем не барабан? Ну что — не мужик ты, что ли, поподробней объяснить надо? — возвысила голос Коллега.

Писатель заметно стушевался:

— Но…

— И вообще: давай–ка мы с тобой лучше выпьем… Тогда и расскажу подробней, — последние слова она сказала так, будто бы хотела не только рассказать, но и показать. — Мы вот с Владом, когда он еще не кодировался, так славно ужирались… Он потом — по бабам, а я… — она недговорила, вынула откуда–то бутыль коньяка. — Ты, как тебя там — пить будешь?..

Пить Писатель отказался наотрез, и вообще — квартиру Коллеги он покинул с синим, перекошенным от ужаса лицом.

Да, от этих русских всего можно было бы ожидать, но такого… Как говорят в подобных случаях брайтон–бичи — ну, не будем повторяться. Все USA теперь знают, как они в таких случаях говорят…

А на очереди — Соратник покойного.

Запущенная квартира, сантиметровый слой пыли, бардак и разрушение… В прихожей — батарея пустых бутылок, жена, наверное, уехала, а у этого — «Безутешное горе». Российская, так сказать, классика, свинцовые мерзости русской жизни…