Шрифт:
Впрочем, и это еще не все: у «многогранного кристалла» из рекламы «Русского дома Селенга» есть еще одна грань — «личная жизнь».
И вновь не обходится без библиотечных ксероксов, теперь — интервью с погибшем героем:
— … — ваша третья жена. Как складываются отношения с двумя предыдущими?
— С первой — никаких отношений. Я ушел при весьма тяжелых обстоятельствах. Было это в восьмидесятом году. С тех пор мы никогда не встречались, и я больше не видел свою дочь.
— Знает ли она, кто её отец?
— Знает, судя по бурной деятельности её мамы, которая обкладывает меня алиментами на всех должностях… [9]
9
«Собеседник» №38 1994 год.
Замечательное, между прочим выражение, особенно во всеуслышание, через прессу: «ее мама».
Скромно и со вкусом.
То–то пришлось бы платить на брошенную дочь с новой зарплаты на ОРТ.
Откуда–то из глубин памяти всплыло давно уже забытое словосочетание, когда–то очень любимое в народных судах — «злостный алиментщик». Кажется, даже статья какая–то в кодексе была на этот счет — то ли штраф в сто рублей, то ли общественное порицание, то ли…
М–да…
Писатель, грызя авторучку, читал дальше — теперь изучение вытащенного наружу грязного белья увлекало, захватывало, но не интригой, не неожиданными поворотами сюжета (за свою многотрудную жизнь Писатель встречался с людьми куда более омерзительными, чем покойный Листьев); наверное, такое чувство испытывает лаборантка в туберкулезном диспансере, исследуя под микроскопом зеленые плевки больных, выискивая в них симптомы гниения легочной ткани:
Татьяна Л–на:
Знате, больше всего мне не хотелось бы, чтобы меня воспринимали как вторую жену Влада Листьева…
Ага — ну–ка?
…хотя, конечно, память — вещь коварная. Наверное, я сегодня все же несколько идеализирую прошлое. Были в нашей жизни и пасмурные дни, иначе бы мы не разошлись. Помню, как Влад впервые загулял, как я сине–зеленая от волнений и переживаний, несколько дней обзванивала всех родных, знакомых и даже бюро несчастных случаев.
Последние звонки были самые страшные: подождите, сейчас посмотрим, нет ли у нас вашего. Помню, как Влад уходил в загул и не мог остановиться…
Так он вообще, оказывается, вообще был мерзавцем, этот самый Листьев!
Муж где–то блядует, а жена — «сине–зеленая от волнений», морги и бюро несчастных случаев обзванивает…
М–да, ничего не скажешь — подарочек.
Сука, короче говоря.
«Впервые загулял».
Значит, после «впервые» было и «во–вторые», «в третьи», «в четвертые» и т. д.?
Листаем дальше:
Лидия И–ва: Я ОСТАЛАСЬ ОДНА
… Он никогда не скрывал своей другой жизни — когда он был любимцем женщин, публики, душой компании, когда он гулял и пил… [10]
10
«Спецвыпуск–реквием» «Влад Листьев» 5
Писатель заерзал на стуле.
Ха! — не скрывал… Нормальные–то люди всегда должны такое скрывать, чтобы никто, не дай Бог… Женатый человек пьет и «гуляет» (или трахается на стороне, если непонятно, что означает этот камуфляж), и при этом еще — и «не скрывает».
«Душа компании, любимец женщин».
Вывод: или законченный идиот (что маловероятно), или законченный подонок (что, впрочем, очевидно).
«Не скрывать другой жизни…»
Значит — выставлять свою жену, эту самую Татьяну Л–ну (Татьяну Ларину, что ли?) посмешищем на все Останкино — да?
Тогда — почему он прожил с ней, как утверждал сам, «почти десять лет»?
Через несколько дней Писатель, отложив отксеренные газеты в сторону, слег с головной болью.
Да, «открытые источники информации», конечно же, хороши, особенно, если умеешь читать между строк, но чтобы так много и такого…
Нет, этих русских положительно невозможно понять… Как говорят недавно приехавшие в славный город New York… Ну, впрочем, сами знаете, что они там говорят.
Никогда нельзя бросать начатое на полдороге — этому он научился в Америке. Все — до конца, до логического завершения — как бы тяжело тебе не было, но на твоем лице должна быть улыбка. Даже если ты взял на себя неблагодарную роль лаборантки из туберкулезного санатория и исследуешь зеленые гнойные плевки больных. Бросают начатое только неудачники, а нет ничего страшней, позорней, ужасней, безобразней… ну, и так далее, чем быть неудачником. Это, наверное, еще хуже, чем быть импотентом — импотенция, говорят, хоть вылечивается…
А потому — прими, Писатель, чего–нибудь болеутоляющего и — за руль, исследовать грани волшебного кристалла, два оставшиеся источника, две составные части…
Тем более, что и Издатель удружил: созвонился с известным Функционером, а также — с Актером, Соратником и Коллегой; последняя — особенно ценна, так как когда–то работала вместе с покойным на Интервещании (кстати–то говоря, в то время — чисто кагэбистская контора)…
…разумеется, кагэбистская, размышлял Писатель, выкатив на Тверскую — одно из немногих мест в Москве с неразбитой мостовой, — радиовещание для заграницы. В подобных конторах могли держать только надежных (по лубянкским понятиям), проверенных, идеологически выдержанных и морально устойчивых людей…