Маньяк крадучись прошел в прихожую, внимательно осмотрел все запоры. Дверь вроде крепкая, замки вроде надежные…. А толку что? Если догадаются, что это он, никакие замки не спасут.

Но все равно…

Он осмотрелся по сторонам — ага, шкаф. Тяжелый, зараза, но если вот так, вот так, плечем, плечем, придвинуть его к двери только опять чтобы ножками не шаркать по полу какой однако звук страшный на весь дом точно соседи сейчас догадаются если уже не догадались ведь не будешь же ты мебель в одиннадцать часов переставлять а ничего ведь он Маньяк а маньяку все можно все позволено в том числе и переставлять мебель интересно а по телевизору уже сообщили или нет наверное завтра.

Уф–ф–ф!..

Эп!..

Нога мгновенно стала деревянной — в икру змея ужалила, судорога сразу же… Откуда она тут взялась? Наверное, под шкафом пряталася, отдыхала, не надо было её тревожить.

Отпускает помаленьку…

Прихрамывая, пошел на кухню, судорожно дернул на себя дверку холодильника, достал початую бутылку коньяка, выпил.

Вновь закурил («Лаки Страйк» — «настоящая Америка!») — пепел падал на пол, на новенькие брюки, на тщательно вычищенные ботинки, но разве теперь до этого?!

Перед тем, как лечь спать, еще раз вспомнилось, ярко так вспомнилось: тогда, зимой, после чтения учебника также, как и теперь, запер двери на все замки, зашел в холодную ванну и — ужаснулся.

Змеи — повсюду змеи.

Вон, из вентиляционной решетки мерзкая приплюснутая голова высунулась, раскачивается в так капающим из крана каплям — кап–кап, туда–сюда, кап–кап, туда–сюда, мерно так, страшно, точно гипнтизирует; желтобрюхий уж, гадкий такой, склизкий, линяет, наверное, смеситель обвил, непонятно только, кто из них смеситель, а кто уж; а на полу–королевская кобра, надувает свою капюшон, ш–ш–ш–шипит… ш–ш–ш–ш… Укуш–ш–ш– шу..

Открыл кран–на полную катушку, чтобы соседи не подслушали и не догадались, неторопливо расстегнул замок–молнию джинсов…

Исчезли мерзкие пресмыкающиеся — будто бы и не было. Вот так надо с своими страхами бороться!

Чувственное наслаждение — как только страх заявит о себе, нанесите ему ответный удар!

И тогда — он хорошо запомнил этот момент! — неожиданно мысль об убийстве, о грубом насилии переплелась с этим, наложилась и растворилась в оргазмических конвульсиях…

Наутро следующего дня проснулся резко–будто бы от сильного толчка. Сбившийся рубец простыни неприятно резал живот, натирал кожу; нестриженные ногти ног цеплялись за шершавый пододеяльник; сами ноги почему–то сильно вспотели — с чего бы это?

Почему–то подумал, что вчера забыл их помыть: между пальцами набилось столько грязи…

А–а–а… Теперь не до этого.

Лежа в кровати, медленно, с удовольствием опустил руку туда. Теребя, попытался как можно более подробно вспомнить вчерашний день: холодный ветер на неуютной Новокузнецкой, слякоть, серое небо, тяжелый браунинг с мокрой, мыльной от пота рукояткой — целый час в подъезде караулил, сжимая оружие в кармане, потом вышел на улицу, потом — опять в подъезд.

Пистолет попал к нему случайно: во время «октябрьских событий 1993 года» он оказался в районе ставшего уже черным Белого Дома. Глядь — в пожухлой траве, рядом с блестящими отстрелянными гильзами что–то темнеет. Нагнулся, посмотрел — пистолет, точно… Наверное, кто–то потерял, не иначе. Или же выбросил. Как говорится: «Сей груз карман не тяготит и пить и есть не просит… Монах монашку не…, зато в кармане носит».

Почему бы не взять домой — на всякий случай? Пригодится когда–нибудь…

И пригодился.

Потом, правда — через полтора года.

А тогда по курсу впервые прошел шепоток, и Маньяк, еще не проникнувшись идеей собственной исключительностью и, не познав себя, принципиального отличия своего эго от нивелирванного сознания серых мышей, не поняв, наконец, что маньячество не унижает его, а наоборот, уже всерьез подумывал использовать находку сразу же на ближайшем семенаре по спецкурсу.

Однако пересчет количества патронов в обойме с последующим делением его на общее количество однокурсников и однокурсниц давал такую ничтожно малую дробь, что он оставил эту мысль…

А, кроме того, как он понял позже, среди одно–курсников и однокурсниц не было ни одного, достойного быть убитым его рукой.

Ящерицы.

Мыши серые.

Короче — не Юлии Цезари. Так, плебс. Завсегдатаи бескровных гладиаторских боев в грязных блоках общаги на несвежих простынях с разляпистыми казенными печатями.

«Не пугайтесь этого слова, жестокости–не больше, чем в футболе, насилия — меньше, чем в хоккее…»

И почему с утра такая сильная эрекция? Кровь так и пульсирует, чувствуется, как приливает туда, вниз, все сильней и сильней…