Шрифт:
По ту сторону костра мертвецким сном спит Зенон Францевич. По таежной привычке лежит спиной к огню.
«Тоже научился по-нашему жарить спину, — усмехнулся Хабель. — Спи, сёдня я буду огонь держать…»
Поздно вечером они доплелись до Кудалдов. Только в двух домах горел в светцах огонь. Через обмерзшие стекла едва пробивался скудный мигающий свет. К одному из них они и подошли. На стук отворилась дверь, и в сенцах раздался женский голос.
— Кто там?
— Я!.. Мы с Петром.
— Зоня, ты?
— Я, я, Катенька!.. Отопри скорей… Замерзаем…
— Ох, бедняжки! Сейчас, минуточку! Да где же эта несчастная заложка-то?
В открывшуюся дверь Зенон Францевич втолкнул замешкавшегося Хабеля.
— Здравствуйте, Катя, Валя!
Заметив, с каким удивлением женщины уставились на незнакомого человека, Сватош представил своего спутника: «Знакомьтесь, Петр Хабель!»
— Хабель?! — вырвалось одновременно у обеих женщин.
— Да, на этот раз собственной персоной!
Взгляд Екатерины Афанасьевны выражал растерянность и удивление.
— А я… а я думала…
— Да, да, Катя, ты думала, что он богатырь, а он… Вот он какой… Да, Катенька, мы очень голодны…
Ужин состоял всего из двух блюд, но был приготовлен очень вкусно. Перед едой таежники пропустили по доброй чарке горькой настойки и с великим наслаждением принялись за еду. После мясных блюд хозяйка по-сибирски подала чай с вареньем из черной смородины.
За чаем Зенон Францевич в первую очередь спросил о своих собольках, а потом уж о хозяйственных делах. Следивший за разговором Хабель заметил, что жена Сватоша глубоко вникает во все дела заповедника и, если нужно, дает необходимые распоряжения. «Толковая баба», — заметил про себя Хабель.
А на следующий день Хабель зашел в канцелярию заповедника. В углу за массивным столом сидел Зенон Францевич и что-то записывал в толстой тетради.
— А-а, Петр, садись. Я сейчас допишу.
В небольшом шкафу Хабеля заинтересовали искусно препарированные птицы. В нижнем ряду, словно живые, застыли в естественных позах две белки, горностай и соболь. Тут же были тарбаган, несколько пищух и малюсеньких мышей.
Закончив писать, Зенон Францевич вышел из-за стола и подошел к Хабелю.
— Слушаю тебя, Петр.
— Да вот, пришел поговорить по душам…
— Ну что ж, рассказывай, как дальше жить собираешься… Пора уж бросать браконьерить.
— А… Все равно сидеть в тюрьме!
— Нет, не все равно. Главное, ты понять должен, какой вред приносишь заповеднику…
— Вот поэтому и пришел я… Не понимал я раньше ни тебя, ни твоей работы, Зенон. А вот здесь увидел… Дошло. Слово даю… Ей-бог. Не пойду больше в заповедник…
— Очень хочется тебе поверить. А знаешь, — вдруг решился Сватош, — завтра наш завхоз едет в Баргузин… Поезжай с ним домой… Заявлять на тебя пока не буду… Надеюсь на твою совесть и на твое слово.
Он снова подошел к столу и задумчиво склонился над ним. А Хабель топтался на одном месте и не уходил. Горький комок защемил горло, неприятно защекотало внутри.
— Зенон!.. Я… Мне… Поверь… Возьми к себе.
— Кем я тебя могу взять… В охрану?
— Кем хочешь…. Только возьми… Ей-бог!
Вечером следующего дня, отправив Хабеля на поимку Остяка, Сватош долго и задумчиво листал свои тетради.
— Зоня, тебе нехорошо?
— Нет, Катя, самочувствие у меня в последнее время, наоборот, хорошее… Со снабжением налаживается… Хабель…
Екатерина Афанасьевна тяжело вздохнула:
— Сколько раз тебя Хабель обманывал…
Зенон Францевич понимающе посмотрел на жену и улыбнулся:
— Катя, я хочу рассказать тебе один случай… Однажды я в тайге заблудился. Близко был у смерти… Помирал с голода… Решил, что конец настал. Разжег костер, лег на лыжи и впал в забытье. Сколько времени спал, не помню. Разбудил меня громкий выстрел. Смотрю, а передо мной на снегу лежат сухари и кусочек жирного мяса. Костер ярко горит. Схожу с ума — подумалось, а сам жадно ем сухари, грызу мерзлое мясо… Наелся. Тереблю себя за ухо — больно, значит все это наяву. Начал звать своего спасителя… Но он не откликается. Огляделся кругом — вижу, моя ангура воткнута кем-то в снег с наклоном в ту сторону, куда мне нужно было идти. Напился чаю, мне стало легче, и я пошел. Иду по чьей-то чумнице, ни о чем не думаю… Отупел совсем… Долго шел я за кем-то… Подойду к его отогу [26] — костер горит, все готово к ночлегу, а дров на две ночи хватит. Высплюсь, отдохну и снова в путь по чьей-то лыжне. На третий день я вышел на нашу старую чумницу, недалеко от Кудалдов. Смотрю, а свежая-то чумница свернула в сторону к скале. Я глянул вверх, а там стоит Петрован Хабель и улыбается мне… В нем сидели два Петра… Один — храбрый, великодушный, русский мужик. Второй — злой хищник. Вот второго-то я и мечтал выжить из него. Видишь, Катя, как получается в жизни…
26
Отог — стоянка охотника.
— Зоня, почему же ты раньше не рассказал мне… Я… возможно обидела его…
— Нет, Катенька, он понимает.
Ласково встретила Хабеля Малютка-Марикан. Ее бархатные плечи теплой шалью накрыли косматые тучи и прочь отогнали резучий мороз. Чуть слышен легкий шепот деревьев. Веселой дробью раздается перестук дятлов.
Ночью выпала переновка, и лыжи скользят словно по маслу. Вдруг Хабель остановился как вкопанный. Перед носками его лыж свежая соболья стежка. «Настоящий «розовый» след!.. Парник!» — с дрожью в голосе проговорил стражник. Пробежав метров двести, он остановился. На бледном лице злая досада. С силой воткнув в метровую толщу снега свою ангуру, он плюнул и громко выругал себя.