Высоко-высоко в подгольцовой зоне, где растут лишь кривые, длиннолапые деревья, возвышается бледнолицая скала. Это родная мать Малютки-Марикан. В ненастье она еще больше ворчит на непослушную, своенравную дочь. От злости у нее уже не изумрудными каплями, а целыми ручейками текут холодные слезы. Заливаясь тонким серебряным смехом, еще быстрее убегает от матери Малютка-Марикан.

У подножия этой скалы, в густом ельнике, Остяк сделал себе юрту.

Подойдя к логову хищника, Хабель внимательно осмотрелся, снял лыжи и заполз в юрту. Посреди темного помещения тлели головешки. «Эх, черт, смотался… услышал…»

Как вихрь, мчится знаменитый лыжник Подлеморья. Только в этот раз его быстрые лыжи не за зверем несут Хабеля, а за… браконьером.

Это обстоятельство придает Хабелю еще больше силы и желания догнать. «Врешь, не уйдешь!» — рычит он. Уже у самого гольца, у скалистого Орлиного гнезда, он нагнал Остяка.

— Тьфу, язва, думал, стражник гонит меня!

— Здорово, Остяк! Ты не ошибся… Я теперь стражник.

— Ты што, с ума сошла?

— Вот те крест… Правду баю… — Хабель перекрестил потный лоб.

Глубоко посаженные маленькие глаза зло сверкнули.

— А Малютка-Марикан как? Бросать?

— Надо, Оська, уходить… Первый раз поймал… прощаю… Ты меня от смерти спас… Я твой должник… Будь добрый, уходи совсем… Оставь Малютку-Марикан.

— Малютка-Марикан моя! Моя! Умру здесь…

— Нет, это земля казенная… Заповедника. Придешь еще, поймаю… От меня не убежишь… Арестую. Уходи добром… Прощай, Оська!

Хабель повернулся и, не оглядываясь, пошел обратно. Вдруг сзади раздался выстрел. Зловеще прожужжала пуля. Обернувшись, он увидел, как Остяк закрыл ладонями лицо. Между ними раскачивалась тоненькая осинка. «Пуля срикошетила…» — мелькнула мысль. «Ах ты, тварина, стрелять вздумал!» — В злобе Хабель вскинул ружье и начал целиться в съежившуюся от страха фигуру. Никак не слушается ружье трясущихся рук. Наконец на мушку попала шапка. Знакомая шапчонка. Старая, черная от сажи и копоти. Увидев ее, Хабель бессильно опустил винтовку и, утерев холодный пот, сел на снег.

Как и давным-давно, при рождении нового дня, белозубый голец Орлиное гнездо окрасился бледно-розовым цветом.

Всю ночь не сомкнули глаз два бывших друга. Их разделял лишь небольшой костер.

При первых лучах восходящего солнца Остяк поднялся. Отойдя на чистый снег, опустился на колени и поклонился Малютке-Марикан, долго жаловался ей о чем-то. Кончив обряд прощания, он подошел к костру и, не глядя на Хабеля, перекинул через огонь свою винтовку. Затем, порывшись за пазухой, достал шкурку черного соболя, который, вороном перелетев через красную грань, распластался у ног стражника.

— Плоха ты стражник — Оську отпускаешь.

— Зенон так велел — моя просьба была.

Эти короткие резкие фразы прозвучали двумя выстрелами и сгорели в костре.

Остяк, бросив полный ненависти и бессильной злобы взгляд на спокойно сидевшего Хабеля, надел лыжи и пошел на голец.

Поднявшись на вершину, он долго стоял на одном месте. Черное пятнышко то увеличивалось, то уменьшалось. «Кланяется Малютке-Марикан», — догадался Хабель.

Еще через минуту черное пятно на Орлином гнезде исчезло.

На орлином гнезде удивительно тихо. Обычно в это время года островерхий голец окутывается толстым слоем свинцовых туч. В гранитных скалах свистит, визжит, воет холодный сивер. А вот сейчас, когда Остяку, быть может в последний раз, пришлось вести разговор с Малюткой-Марикан, Горный хозяин развеял тучи и утихомирил злую вьюгу.

В пронзительных Оськиных глазах полыхает непримиримая злоба — он видит довольное лицо Сватоша, который как бы говорит: «Хабеля переманил к себе, Оську Самагира прогнал. Теперь я полный хозяин Малютки-Марикан».

Глаза затуманились, смуглое лицо побледнело, стало светло-желтым — к нему явилась Малютка-Марикан. Губы охотника запеклись кровью, больно, но они упорно шепчут:

— Как же мне без тебя?.. Как?.. Скажи, владыка Мани, ты мудр, ты все знаешь… Скажи, как мне быть без моей Малютки-Марикан?

Откуда-то издалека вроде бы слышит Остяк приглушенный голос: «Иди, сынок, в чужую тайгу. Поставь там чум, и чтоб он не был пустым, возьми себе бабу, она продлит твой род — род великого Самагира. Правда, ты там не увидишь соболей черных, не услышишь нежного говора Малютки-Марикан.

— Нет, не пойду в чужую тайгу!

— Как хочешь, сынок, иди к буряту пасти баранов.

— Лучше умру!

— Тогда иди к русскому. Будешь железом ковырять землю.

— Пусть пуля пронзит мою голову.