Чтоб удержать нож, не свалиться, он вызывает ту, которая живет в его сердце. Из снежного бурана вырывается она — нагая, непристойная. Хищные губы трепещут. Долго-долго она кружится в снежном вихре, тянет к нему полные нежные руки, зовет куда-то в глубокую, бездонную пропасть, что ли… Он и пошел бы за ней, позабыв все на свете, но она вдруг укуталась в свою теплую снежную шубу, вскочила на быстроногого белого оленя, и вроде нет ее, вроде и не было — умчалась вдаль. Рука с ножом бессильно опустилась. Нет силы поднять ее. В глазах мелькают слепящие снежинки. В голове сплошной гул. Хочется спать, спать…

Усилием воли Остяк заставил себя подняться и снова вызвал свою диковатую красавицу. И она явилась, уже успокоенная, величавая. К ее грудям приник черноголовый малыш. Причмокивая, жадно глотает молоко и крохотными ладошками гладит ее белую шею. Вновь вернулись силы к Оське. «Я должен выйти к людям… Должен встретить ее… Я ей повелю, чтобы она родила мне сына. Я дам ему гордое имя. Буду кормить его жирным медвежьим мясом, поить горячей звериной кровью. В праздник Белого месяца буду возить его к своим друзьям бурятам, чтобы он у них съел много бараньих курдюков. А в жаркую летнюю пору буряты будут поить моего сына кумысом. Он вырастет сильным и храбрым охотником. Я обучу его ходить по тайге легким рысьим шагом и скрадывать зверя, одолевать такие гольцы, где летают лишь орлы. Он пойдет тропою храбрых Самагиров». Руки ноют, нудно просятся на отдых. Велик ли охотничий нож, но и он сейчас кажется Остяку тяжелым, как пудовая пешня, которой он раньше долбил прозрачный байкальский лед.

Вдруг нож мягко, словно в медвежье брюхо, вошел в рыхлый снег. Таежник вздрогнул: «Чего это я? То ли приблазнилось, то ли рехнулся? А вдруг… Да и в самом доле!» Он в каком-то упоении ударил еще несколько раз в снежную мякоть, и, ткнув кулаком, сделал круглое отверстие. Тут ему наотмашь хлестнул по лицу тугой морозный воздух. От радости запрыгало сердце. Горячая волна прошла по всему телу, ударила в голову, обожгла глаза. Смахнув незваные слезы, Остяк поспешно вылез наружу и уселся на снежную глыбу. В небе медленно умирал ущербный месяц. Его тусклый свет сменялся мутным рассветом. Эвенк покосился на пещеру, которая чуть не стала его могилой: «Злой дух хотел украсть мою душу, но… все обошлось будто ладно». — Он облегченно вздохнул, повернулся в сторону рождающегося утра и стал на колени. Долго всматривался вдаль: оттуда шел новый день его новой жизни. Глаза эвенка расширились, в них была радость. Сначала сложил в щепоть три пальца правой руки, как учил его бородатый русский поп. Подумав, сплюнул, распрямил пальцы и молитвенно сложил ладони рук, как это делал бурят Бадма перед своим бурханом. Покачав головой, резко вытянул руки навстречу заре.

— Слушай меня, Заря, тебе говорю! Слушай, Горный Хозяин, тебе кланяюсь: хорошим буду, честным буду. Зеленую ветку оставлю от своей жизни. Выше кедра закину свой охотничий нож, пусть где-то воткнется в гольцовый снег. В какую сторону он наклонится, туда и пойду искать свою Новую Тропу.

Еще только-только светало, еще едва поднималось солнце, а Остяк уже выбрал ровную площадку. Потоптался на ней. «Ха, снег-то какой… Подтаял на припеке, а после приморозило, будто стеклом прикрыло. Прогони матерого сохача — и то следа не останется. Ну да ладно. Мой-то нож все одно покажет, чего надо».

Остяк попробовал пальцем острие ножа. «Точить не надо», — решил он.

Размахнулся, но не кинул… Снял кушак, скинул шинель, остался в одной собачьей безрукавке. Снова размахнулся, но опять остановился, сбросил шапчонку, поплевал на ладонь. Темнее бронзовое лицо сделалось сосредоточенным, решительным; в глазах будто огонь полыхнул. Нож красновато сверкнул в утренних веселых лучах, взвился вверх и, описав дугу, звонко вонзился в розовый, словно праздничный снег. Берестяной черенок наклонился на восток.

— Во, где надо искать новую тропу. Нож завсегда правду покажет, — громко произнес Остяк.

Он сел перед ножом, трогать его не стал, задумался. Лучи солнца, коснувшись булата, вспыхнули ободряюще, почудилось, что кто-то рядом шепнул по-свойски: иди, Оська, куда судьба показывает. Иди.

Легко сказать: «иди», — почесал в затылке Остяк, — без ружья, без топора как по тайге ходить? Правда, можно найти, но как без спросу взять?.. Эвон, до Волчьей Пасти рукой подать. Там в расщелине скалы спрятано ружье с провиантом, то мне точно ведомо.

Остяк тяжело вздохнул. Заныло сердце при воспоминании о той таежной встрече.

…Шел тогда Оська с богатой добычей. Легко перевалил через голец. Известно, после хорошего промысла всегда легко шагается — ног под собой не чуешь. И уже на спуске встретился он тогда с охотниками. Верховские «баргузята». Он чуть не всех знал в лицо.

Молодые, краснорожие, так и пышут здоровьем. Только одному, видать, за сорок. Борода и усы в сосульках, из-под насупленных бровей твердо смотрят смелые глаза. Хорошие глаза!

По таежному обычаю сели, обменялись кисетами, закурили.

— Как промышлял?

— Ничего, паря.

— Собольков добыл?

— Не обидел Горный Хозяин, маленько есть.

— Ну и слава богу.

— Поди хищничать в заповедник наладились?

— Нет! Ты чо, паря? Мы не те люди, мы с совестью. Нам надо в Большую речку, вот куда, там указано промышлять. Скажи-ка, подлеморец, куда лучше спуститься?

— По моей чумнице не ходите, там речки Убиенной начало… Худое место, там сколько охотников пропало под обвалом.