— Да, дал нам Шамиль прикурить в сорок-то пятом году. Полезли мы на него тогда очертя голову, в самые чеченские дебри забрались. А он нас там со своими джигитами подстерёг, и как я живой остался, сам по сей день понять не могу. Вот метку эту столько лет ношу, — снял свою зелёную фуражку без козырька фельдфебель и показал длинный шрам, тянувшийся по его круглой, коротко подстриженной голове от лба до затылка.

— Видно, череп у тебя крепок, служивый, как пушечное ядро, раз от такого удара шашкой живым остался, — проговорил генерал и остановился перед егерями.

Солдаты вскочили и встали по стойке смирно.

— Вольно, вольно, садитесь, ребятушки, и расскажите мне о своей жизни здесь, на турецкой стороне, — проговорил, усаживаясь на грубо сколоченную скамью, генерал.

Он достал из кармана трубку и кисет. Предложил табаку солдатам и сам закурил, поглядывая острым взглядом на сидящих напротив. Егеря, польщённые таким вниманием со стороны самого командующего корпусом, закурили свои трубочки, но вежливо молчали, ожидая вопросов.

— Ну так как же? Не скучно вам здесь уже четвёртый месяц маяться, под турецкими стенами? — спросил генерал.

— Так ведь мы и поскучать можем, мы люди терпеливые, — усмехнулся фельдфебель, поглаживая свои седые усы. — Турку ведь за такими огроменными стенами с кондачка не возьмёшь, здесь подход нужен. Ведь им там, за стенами этими, без подвоза продовольствия ещё поскучнее, чем нам, будет. Но с другой стороны, нашим молоденьким солдатам дело всё же нужно, поразмять косточки, а то они больно уж пригорюнились, — кивнул на своих сослуживцев унтер-офицер.

— А может, чёрт с ними, с этими турками? Зима уже на носу, так не вернуться ли нам восвояси, домой, да залезть на тёплую печку? Кто ж зимой-то воюет? Что вы на это скажете? — Муравьёв выпустил перед собой облачко дыма и внимательно всмотрелся в молодых солдат.

Тут кашевар с длинной тонкой шеей встрепенулся и ответил срывающимся от волнения голосом:

— Да как же можно нам на печку залезать, когда вон в Севастополе наши головы кладут, а не уходят, бьются до последнего? А мы что же, не русские? Нам что, о собственном пупке только заботиться?! Нет, мы должны здесь этим туркам такое устроить, чтобы они отлично поняли: мы им Севастополь не простим, они у нас ещё кровью умоются.

— Вот поэтому-то я и считаю, что нечего нам сидеть сиднем под этими стенами, — ворвался в разговор высокий детина, только что зашивавший мундир. — Штурмовать нам пора Карс, — и он махнул корявой сильной рукой с огромной кистью в сторону города.

— Молодцы вы, ребятушки, славно рассуждаете, — проговорил, вставая, командующий, — вас бы ко мне на военный совет, поучить кое-кого любви к отечеству и разумной выдержке. — И Муравьёв снова зашагал по лагерю.

А вечером к нему на обед пришли генералы и штаб-офицеры. Командующий решил в неформальной атмосфере побеседовать со своими подчинёнными. Все уже давно привыкли, что разносолов у наместника Кавказа не бывает. Стол его был простой, русский — сытный, но не сложный. Подали борщ, рагу баранье с картошкой, жареную рыбу. Было и несколько бутылок белого и красного вина, но Муравьёв его не пил, утоляя жажду квасом. После обеда все закурили и начали неспешный разговор.

— А всё-таки, любезный Николай Николаевич, воюем мы не по всем правилам высшей военной стратегии, — проговорил, отваливаясь на спинку стула, прямой как палка генерал-лейтенант Бриммер Эдуард Владимирович, начальник артиллерии Отдельного Кавказского корпуса, который был, в сущности, первым заместителем главнокомандующего. Муравьёв доверял ему полностью и опирался на него, как на гранитную скалу. Правда, и в скалах бывают трещины.

Старый служака, уже тридцать три года отвоевавший на Кавказе, сражавшийся бок о бок с Муравьёвым ещё в персидскую и турецкую войны в конце двадцатых годов, обладал только двумя крупными недостатками: он был немцем из эстляндских дворян и любил после сытного обеда и выпитой с чувством с расстановкой бутылочки красного вина пофилософствовать и поговорить о военной стратегии. И на этот раз Эдуард Владимирович, раскурив сигару и находясь в благодушном состоянии, не смог удержаться, чтобы не оседлать своего любимого конька.

— Правда, необходимо сделать поправку на противника. Турки — они и есть турки, но ведь ими командует англичанин Вильямс, артиллерией заправляет пруссак, венгры Кметь и Кольман тоже не малые у них шишки — генералы. Мы, можно сказать, воюем со всей Европой. Поэтому и нам нужно быть на высоте положения. — Генерал выпустил перед собой несколько колец и пропустил сквозь них тонкую струю дыма.

— И что же ты, Эдуард Владимирович, понимаешь под высокой стратегией? — спросил Муравьёв, с улыбкой посматривая на благодушную физиономию артиллериста с лихими чёрными усами и седыми пышными баками.

— Да то, что у нас в тылу, в Абхазии и Батуми, действует целый турецкий корпус. По всем правилам военной стратегии, мы должны были бы сначала разбить их, а потом уже браться за Карс. А то ведь хороши мы будем, если турки у нас Тифлис возьмут, пока мы этот городишко мурыжим, четвёртый месяц уже топчемся вокруг да около.

Бриммера поддержал генерал-майор барон фон Майдель, командующий резервной гренадерской бригадой. Ему ещё не было и сорока. Он был на двадцать лет моложе начальника артиллерии корпуса и во всех спорах принимал его сторону, с обожанием смотря ему в рот.