…На шканцах флагмана Севастопольской эскадры «Рождество Христово» стоял Федор Ушаков. Три недели гонялся он за эскадрой Гуссейна. Сколько раз обнаруживал турецкую армаду, но каждый раз Гуссейн уходил, а попросту не желал вступать в бой.

«Нынче ему деваться некуда. Главное теперь — выйти на ветер, даже рискуя, под сильным огнем береговых батарей…»

— Поднять сигнал: «Поворот вправо, на курс вест!» — скомандовал Ушаков. — «Сблизиться на картечную дистанцию!»

Эскадра устремилась вдоль самого берега, отрезая турок и получая преимущество ветра.

Турецкие суда в панике рубили канаты, оставляя якоря, и, кое-как поставив паруса, сбивались в кучу. Эскадра Ушакова открыла губительный огонь на картечной дистанции. Новая тактика ближнего боя Ушакова оказалась победной. Расстрелянные в упор турецкие суда, ломая бушприты, реи, мачты, сталкивались друг с другом, стремились поскорее удрать. Лишь второй флагман, алжирец Саид-Али, вышел вперед и попытался построить корабли для боя. Заметив это, верный себе Ушаков сомкнул строй эскадры и устремился на корабли Саида-Али. Сам он с ходу атаковал турецкого флагмана. Сблизившись до полукабельтова, русский адмирал обошел корабль Саида-Али по носу и открыл жестокий огонь. Спустя полчаса турецкий флагман вышел из боя, а Ушаков атаковал корабль Гуссейна.

…Крепко взявшись за поручень на шканцах правого борта, Сенявин внимательно следил за сражением. В самом начале схватки, находясь на дальней дистанции, «Навархия» открыла огонь по береговым батареям, прикрывая остальные корабли эскадры. Вскоре замолчала первая батарея, но в эти минуты соседняя батарея, огрызаясь, прицельным залпом перебила стеньги, реи грот- и бизань-мачт. Турки накрыли и соседние корабли — «Петра Апостола» и «Леонтия». Они потеряли ход, уменьшили парусность и запоздали с маневрами в завершающих атаках эскадры. Но все равно Ушаков похвалил их, потому что все офицеры и матросы на этих кораблях «оказали храбрость и мужество».

Вконец разбитые турки бросились к Босфору.

Ушаков поднял сигнал: «Гнать неприятеля!» Сплошной дым от залпов и пожаров скрыл турецкие корабли. Солнце постепенно уходило за горизонт, ветер посвежел, предвещая шторм. Наступившая вскоре темнота и разыгравшийся шторм спасли турок от полного разгрома.

На траверзе мыса Эмине эскадра Ушакова легла в дрейф. Командиры доложили потери — полтора десятка убитых, три десятка раненых. Ушаков здесь же написал рапорт Потемкину: «Наш флот всею линией передовыми и задними кораблями совсем его окружил и производил с такою отличной живостью жестокий огонь, что, повредя многих в мачтах, стеньгах, реях и парусах, не считая великого множества пробоин в корпусах, принудил укрываться многие корабли одни за другова, и флот неприятельский при начале ночной темноты был совершенно разбит до крайности, бежал от стесняющих его беспрестанно, стесненною кучей под ветер, оборотясь к нам кормами, а наш флот, сомкнув дистанцию, гнал и беспрерывным огнем бил его носовыми пушками, а которым способно и всеми лагами. Особо повреждены и разбиты пашинские корабли».

Эскадра спускалась к проливам, преследуя противника. На подходе к Варне от берега отвалили две турецкие шлюпки-кирлангичи. Сидевшие в них турки размахивали белыми флагами. Один из них поднялся на борт «Рождества» и с поклоном вручил Ушакову пакет. Князь Репнин сообщал о перемирии с Портой. Калиакрия поставила точку в затянувшихся переговорах.

…Тихо в бухте Золотой Рог. Редкая ночная стража забирает подгулявших. Только что закончился Рамазан. Сонным безмолвием окутан дворец султана…

И вдруг ночной покой взорвался громовым раскатом пушечных выстрелов. Бухта озарилась огнем… Из дворца выбежали перепуганные люди… Они не верили глазам…

Посредине Золотого Рога, в темноте ночи, окруженный разбитыми, без мачт, судами, тонул, взывая о помощи, адмиральский корабль… Отовсюду неслись стоны раненых… Мало что осталось от турецкого флота его величества султана после разгрома у Калиакрии.

Севастополь встретил победителей ликованием и салютом. Под стать всеобщему настроению и погода в эти дни спешила порадовать обитателей города, усеявших берега севастопольских бухт. Ветер затих совершенно, и в многочисленных заливчиках и бухточках царил полный штиль. Жгучее летом солнце уже заметно умерило свой пыл. Август был на исходе. Окружающие склоны и холмы воспрянули вновь зеленью. Сквозь жухлую, желтую траву пробивались тут и там изумрудные лужайки. Иногда, сливаясь, они сплошь устилали покрывалом крутые и пологие берега. Ближе к полудню солнце, остановившись в зените, все-таки накаляло прибрежные скалы и камни. К этому времени берега заливчиков оглашались ребячьим гомоном. Ласковое и теплое еще море щедро одаривало севастопольских детишек, всех без различия: и корабельного офицера, и простого матроса-служаку и такелаж-мастера или судового плотника, преуспевающего коммерсанта или какого-нибудь грека-маркитанта, водовоза из Корабельной слободки или прачки из Артиллерийской бухты. И все это — море и бухты, живописные берега и скалистые отроги — обнимало необозримой сенью и объединяло лазурное, без единого облачка небо…

Для Сенявина, однако, безмятежное настроение и радостное сопереживание общего успеха в минувшем сражении продолжалось недолго. На берегу его ждало письмо от брата. Сергей сообщал, что после ранения в Роченсальмском сражении со шведами он заболел и до сих пор не поправился. Пришлось уволиться в отставку в прежнем чине — капитана второго ранга. Писал он и о том, что Сенявин уже знал, — о неладах в семье. Отец покинул матушку и жил на стороне. Письмо было только началом бед, а потом для Сенявина начались события, подобно темным тучам предвещавшие грозу.

Ровно через неделю после возвращения эскадры в Севастополь его срочно вызвал Ушаков. Когда Сенявин вошел в каюту, адмирал стоял у распахнутой двери балкона и задумчиво смотрел на бухту. Там привычно трудились матросы — приводили в порядок корабли от ватерлинии до клотика. Эскадра готовилась к новым походам. Кивнув на кресло, Ушаков сел напротив и, немигающе, спокойно глядя на Сенявина, сказал:

— Вчера нарочным получен рескрипт его светлости. Он предписывает отставить вас из генеральс-адъютантов, отстранить от командования и немедля отправить к нему.