Датико Беришвили достал из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо бумагу и передал отцу Луки. Тот, не раскрывая, разорвал ее, смял и отбросил в сторону.

— Сейчас же убирайся отсюда! — сказал Гоги Джорджадзе. — Мне теперь не до твоих темных делишек. Я занят.

— Ах, вот как?

— Может, ты мне еще угрожать станешь, а?

— А если и стану, что с того?

— Пожалуйста, угрожай! Однако учти, что я не только тебя, а даже танка не испугался.

— Танк танком, а я — совсем другое! Запомни, дорогой, я — совсем другое дело!

— Да будь кем угодно, а теперь убирайся.

— Ишь как просто ты хочешь от меня отделаться.

— Я не понимаю, чего ты ко мне пристал?

— Подумай, Гоги, хорошенько подумай, даю тебе два дня сроку!

— Мне нечего думать. Если ты дорожишь своей башкой, убирайся немедленно и больше не показывайся мне на глаза.

Датико Беришвили ничего не сказал, злобно усмехнулся, поднял с полу скомканную бумажку и поспешно покинул комнату.

Гоги Джорджадзе долго сидел молча, о чем-то глубоко задумавшись. Лука в это время был в галерее и готовил уроки. Он все видел и слышал. Почему-то думал, что отец выйдет к нему и что-нибудь скажет о Датико Беришвили, но ошибся, отец не только не выходил, но даже не глядел в сторону галереи, продолжая сидеть, облокотившись на стол обеими руками.

Отец казался задумчивым и невеселым не только сегодня, но с первого дня приезда. Лука чувствовал это, тем более что эта задумчивость и грусть, боль или тревога делались с часу на час заметнее. Лука ощущал и то, что между ним и отцом внезапно выросла непреодолимая и непроницаемая преграда. Можно сказать, что Лука впервые получил возможность быть рядом с отцом и все же не мог с ним сблизиться, так как ему это представлялось в мечтах. Может, так получилось оттого, что отец потерял свою былую веселость и непринужденность. А если потерял, то в силу каких причин? Причин было много, но одна из них беспокоила Луку больше всех: а вдруг отец знает, что с мамой, и скрывает от него?..

— Лука, поди сюда! — вдруг позвал отец.

Лука вскочил и вошел в комнату.

— Как дела, Лука?

— Хорошо.

— Ты ведь не боишься Датико Беришвили?

— Нет.

— Ты уже взрослый парень, Лука… Ты ничего не должен бояться! Через два месяца я, наверно, снова уйду на фронт. Два месяца — большой срок, я все улажу и приведу в порядок. Может, запру эту квартиру и отвезу тебя в Телави к моему дяде. Может, придумаю что-нибудь другое, не знаю, я еще не решил. Так или иначе, что-нибудь сделаю. И ты никого не бойся… Тем более Датико Беришвили, этого трусливого прохвоста и мошенника.

Датико Беришвили не забыл о назначенном сроке, через два дня он снова явился к Гоги Джорджадзе.

— Здравствуй, Гоги!

— Здравствуй!

— Как поживаешь?

— Отлично, а ты как?

— Я тоже неплохо.

— Ну и слава богу!

— Если мы не сговоримся…

— Я тебе уже сказал — не сговоримся, — прервал его Гоги Джорджадзе.

— Для тебя было бы лучше, если бы мы сговорились.

— Чем же лучше?

— Как я слышал, ты через два месяца возвращаешься на фронт?

— Что из этого следует?

— Я бы взял на себя опеку над твоим сыном, а так — на кого ты его оставишь?

— Это тебя не касается.

— Ты же знаешь, что я хозяин своего слова.

— Ничего я не знаю.

— Гоги, почему ты меня дразнишь?

— Я тебя дразню?!

— Ладно. Тогда найди этого пройдоху Гиркелидзе и верни мне мои деньги.

— Какого Гиркелидзе?

— Вашего родственника.

— У меня нет такого родственника.

— Мне все равно, твой это родственник или твоей жены.

— Не знаю.

— И я не знаю. Верни мне мои деньги!

— Сколько же ты ему отдал?

— Сто тысяч рублей.

— Как же ты доверил ему такую сумму, если знал, что он пройдоха?

— Я еще раз повторяю: найди этого человека и верни мне мои деньги.

— А я еще раз прошу тебя, Датико, мне не угрожать.

— Я свое сказал, Гоги… Дальше смотри сам!

— Вот и ладно. А теперь, будь добр, оставь меня в покое.

— Боюсь, что ты меня недостаточно хорошо знаешь.

— Еще узнаю. Времени достаточно.

— Я про то говорю, как бы тебе потом не пожалеть.

— А о чем мне жалеть? — Отец Луки поднялся и, прихрамывая, прошелся взад и вперед по комнате. — Даже смерть этой бедной женщины сошла ему с рук, так он, наглец, еще и угрожает! Убирайся отсюда, бессовестный!

— Между прочим, эта «бедная женщина» до твоего приезда была жива… Уж не знаю, что с ней потом стряслось! — Датико Беришвили круто повернулся и вышел.

Лука вспомнил тетю Нато. Вспомнил, как удивительно она походила в гробу на свою ранее умершую сестру — тетю Нуцу. Ощутив ноющую боль внутри, Лука не сразу понял, что мучила его пустая кровать тетушки, железная кровать, в которой никто уже не лежал и никогда больше не ляжет…