— Погоди…

— Чего тебе?

Оба отвернулись.

— Ты прости меня… Виноват я…

— Я простила…

— Вот… работаем вместе. Тяжко на сердце… Ты молчишь, а мне сдается — злобу таишь на меня…

— Нет, нет, — она замотала головой. — Никакой злобы…

Дубов крепко сжал ее руку.

— Славный ты человек, Евгенка. Уважаю тебя. Вовек не забуду.

Хотел уйти, но она медлила.

— А любовь… потухла?

— Тебя нельзя не любить, Евгенка… Родная…

Евгенушка радостно засмеялась, притянула его к себе:

— Проводи меня до угла…

На улице Анка попрощалась с Сашкой и свернула ко двору Павла. Павел сидел на ступеньках крыльца, жевал цигарку, сердито сплевывал. Анка подошла, села рядом.

— Ты чем питаешься? Кто готовит тебе?

Павел выплюнул цигарку, свернул другую. Молчал.

— Может, кушать хочешь? Пойдем ко мне. Шорба хорошая есть. Да и дочка, гляди, старика измучила.

Павел молчал.

— Слышишь? Брось губы дуть.

— Ну! — Павел рванулся, встал.

— Не ершись.

— А чего вязнешь ко мне?

— Не вязну, а спрашиваю.

— О чем?

— Богатый улов был?

— Насмехаешься?

— Всерьез спрашиваю.

Павел криво улыбнулся.

— Ну… богатый.

— А все оттого, что коллективно и в согласии работали. Вот я и хочу знать: ты просился в артель потому, что коллективный труд пришелся тебе по нутру, или по другим каким причинам?..

Павел взбежал на крыльцо.

— Об этом у кобеля своего спроси. Меня не трогай.

— Ты с ума спятил…

— Брось путать! Знаю я! — он злорадно захохотал. — Как же, и на музыку, и на слова прыткий!.. На все руки мастер! Ма-а-астер!

— Скотина ты! — крикнула Анка; в глазах ее блеснули слезы.

— А ты шлюха! Шлюха! Вон с моего двора! И твоего ублюдка не признаю! Не мой он! Не мой! — и Павел хлопнул за собою дверью.

Анка обернулась. У калитки стоял Панюхай, неумело держа на руках ребенка.

— Эх, Анка… Зря ты… Зря…

Крепко прижимая к груди дочь, Анка торопливо шла улицей. За ней впритруску поспешал Панюхай, боязливо озираясь. Ему казалось, что все происшедшее между Анкой и Павлом известно уже в хуторе и что люди исподтишка наблюдают за ними из окон куреней. Возле своего двора Панюхай обогнал Анку, открыл ворота и торопливо направился в хижину. Переступив порог, облегченно вздохнул и грохнулся на скамейку.

— Эх-ма…

Анка положила ребенка на кровать, подошла к отцу.

— Не поддавайся кручине, отец. Загрызет.

Панюхай с укором посмотрел на нее.

— Заела… Срамота заела… И чего ты с ним связываешься, чебак не курица, а?

— Поговорить нужно было. Хотела знать, почему в артель хотел вступить.

— Зря… Воля его… К чему разговор тут?..

— А к тому, отец, что если только по любви ко мне, то грош ему цена.

Панюхай вышел в чулан и вернулся с винцарадой и сапогами.

— Положи харчей в сумку. Пора на берег.

— Шорбы похлебаешь? Разогрею.

— Давай.

Панюхай ел наспех, обжигаясь, то и дело бегал к ведру с водой. Заметив на лице Анки улыбку, опустил ложку, нахмурился. Выбрав из бороды крошки, встал.

— Ну?.. Так мало?

— Хватит. Все нутро обжег.

— А ты не спешил бы. Успеешь.

Анка убрала со стола, взяла дочь и пошла провожать отца. Навстречу им плыла разноголосая песня. Анка ускоряла шаги, торопила отца. Панюхай обиженно ворчал:

— Сама сказывала — успеешь, а теперь бурей прешь? — но от нее не отставал, волоча по песку винцараду.

В тесном кольце молодежи вертелся Сашка Сазонов. И когда он вскидывал головой и руками, ребята вразнобой подхватывали:

Сашка вдруг опускал руки, и голоса обрывались.

— Куда же ты тянешь? — сердился он на Зотова. — Тебе надо: «а-а-а», а ты: «у-у-у!»

— Учусь… Чего же тебе…

— Пора научиться. Лад песни легкий. А ты, Евгенка, тоже побрехиваешь. Голос у тебя звонкий, да неровный.

— Настроится. Дай срок.

— Верю. Ну, грянули! — и, притопывая ногой, Сашка взмахнул теперь уже шляпой. — Нажимай! Вот! Ладно! Ровно! Эх, те-е-е!..

Анка спустилась к ним. Бодрая мелодия песни взволновала ее. У нее запылало лицо, зашевелились губы.

— Уйди! Дитё разбудят… Ишь как горло дерут.

— Не мешай, отец! — и, улавливая мотив песни, она вполголоса, неуверенно стала подпевать.

Подчалки вернулись от баркасов за рыбаками. Кострюков подал знак Жукову, и тот скомандовал: