— Пора! По местам!

Песня смолкла. Анка подошла к Сашке, восторженно проговорила:

— Хор-рошо!

— Погоди, еще не такую запоем.

— Да и с этой хоть в бой иди. А то у нас не песни, а любовная тошнота одна. А вот это — песня!

— Для боя и готовим ее. А ты, старина, с нами? — обратился он к Панюхаю.

Кутаясь в винцараду, Панюхай тихо сказал:

— А с кем же мне? За дочку я… — и пошел к подчалку.

Возле Анки вырос Павел. Он скользнул по ней беглым взглядом, и к Сашке:

— Ну, ударники. Празднуете?

Сашка улыбнулся.

— От нас рыба не уйдет. Ребята! По местам! — и первый прыгнул в подчалок. — Эй, Дубов! Готово?

Из-за кормы «Зуйса» выглянул Дубов, стоя на подчалке.

— Осталось точку поставить!

— Лепи ее скорей!

Сашка взобрался на палубу «Зуйса», выждал, пока подняли паруса, махнул шляпой:

— Сплывай!

И когда «Зуйс» занес кормой, все стоявшие на берегу увидели горевшую красными буквами надпись:

— Видали? — крикнул Сашка на берег. — Вот его настоящее имя! И носить его будет с честью! Эх, те-е-е! Жизнь ты наша буйная! Запевай, братва!

Над притихшим морем грянула песня.

Кострюков смотрел вслед уходившим в море баркасам, настораживал ухо. И когда ветер унес песню далеко в море, он вздохнул, улыбнулся.

— Вот ведь… Правду говорит парень: сили-и-ища!..

— Силы нам не занимать, — отозвался Жуков. — Надо только уметь раскачать ее, организовать. А Сашка парень — огонь!..

— На все молодец! — с восхищением произнесла Анка.

Жуков обернулся и шутливо погрозил ей.

Молодежь не спала. Поставив сети, ребята подвели баркасы к «Комсомольцу», бросили якоря и перебрались к Сашке разучивать песни. Они громко спорили, кричали, смеялись и снова принимались петь.

Под брезентом заворочался Панюхай. Он высунул голову, пожмурился на фонарь, зевнул, потянулся. Посидел в задумчивости, встал и, почесывая поясницу, подошел к корме.

— Ну, чебак не курица, не наокались? Поспать нельзя!

Отвернулся, еще зевнул, сказал в сторону:

— Бывалыча… заиграют песню… Эх-ма… Длинная да высокая… за тучи уходит. А потом спустится, в море окунется и опять до небес летит. Нынче же, ок да ак, без клешни рак… Тьфу! Спать ложились бы, что ли?

Он потоптался, покряхтел и щипнул Сашку.

— Что ты, деда? За девку меня принял? — засмеялся Сашка.

— Не шуми. — И на ухо ему: — Зачем девок накликал? Притулиться некуда…

— А ты с чердака…

— Булькотеть будет… Учуют, поганки.

— Нет, песней заглушу. Валяй.

Сашка затянул песню, все подхватили. Он рубил воздух рукой, тормошил товарищей, выкрикивал:

— Громче! Крепче! А ну, чтоб море всколыхнулось! Не жалей глоток!

И только что Сашка вошел в азарт, как его опять ущипнул Панюхай:

— Чего глотку рвешь? Потише бы.

— Уже?…

— Не к куме на беседу ходил, — и полез под брезент.

Голубоглазая девушка, завербованная Зотовым в ударную бригаду, каждый раз по окончании песни заливалась задорным смехом, повторяла:

— Чудно… Право, чудно.

— А что здесь чудного? — не выдержал Сашка.

— Как же, поем: «Мы — комсомол…», а какие же мы комсомольцы? Нам больше к лицу такие песни, как «Догорай, моя лучина» или «Пущай могила меня накажет». Право, чудно.

Сашка строго посмотрел на Зотова.

— Плохо работаешь, братец. Разъясни и внуши ей…

— Да я все зубы поломал об нее.

Сашка оттолкнул Зотова, подсел к девушке.

— Эта песня молодежная. Ее могут и должны все петь. И старикам, и детям на пользу.

— Да нет, если в комсомоле быть, тогда она подойдет, а то как-то чудно.

— Чего ж чудно? А ты тоже в комсомол… — посоветовал Сашка.

Девушка тронула Сашку за рукав, робко проговорила:

— А что, могла бы я выполнять какую-нибудь нагрузку?

— Могла бы. Хочешь, мы дадим тебе работу?

Она спросила шепотом:

— И в комсомол возьмете?

— Возьмем, если заслужишь.

— Танька! Чего на ухо шепчешь? Давай начистоту. Дело общее, — обидчиво бросил Зотов.

Девушка смутилась. Но овладев собою, сказала громко: