— А-а! Большевики решили навестить бедную старуху! Ну, ну, раз пришли, входите!

Она хочет пропустить нас вперед, но мы останавливаемся и идем за ней.

— Ай да земляки! Вы не только смелые летчики, но еще и настоящие кавалеры. Не забыли, значит, еще в совдепии хороших манер. Садитесь, поговорим. Первый раз вижу у себя красных. Вот вы какие! Ну, давайте знакомиться. Только не пугайтесь. Я Судакова Екатерина Петровна, одна из фрейлин светлой памяти ее величества Александры Федоровны. Забыли? Или помните?! Она истово перекрестилась.

— Не судья я вам, бог рассудит. Может быть, все свыше предрешено. Его волею. За наши грехи.

В ее голосе, во всей фигуре — тоска и обреченность. И вдруг она заплакала. Нервно вздрагивали узкие плечи Мы замерли, не зная, что предпринять. Перед нами был классовый враг. Но враг был так жалок и ничтожен!

Виктор бросился к графину с водой и подал мадам Судаковой. Глотнув воды, старуха выпрямилась.

— Извините, господа. Нервы. Давайте не ссориться. Сейчас у нас с вами общий враг. Боши Вы думаете, я махровая монархистка? Была, даже клялась мстить вам. Может быть, еще и буду… Но не теперь. Вот смотрите, — она подала нам газету. На последней странице был длинный список пожертвователей… в пользу Красной Армии' Против фамилии Судаковой стояла довольно крупная сумма в долларах. Виктор Чечин не удержался от удивления и восхищенно свистнул.

— Извините, мадам, но это так неожиданно! Вы? И вдруг это щедрое пожертвование — смутившись, извинился он.

— Молодые люди, мы русские! Враг угрожает нашему народу. Забудем пока наши семейные неурядицы Бейте заклятых врагов! Бейте проклятых немцев! Это они принесли в Россию революцию! О, как я их ненавижу! — помолчав, добавила она.

— Значит, вы ненавидите немцев не за то, что они напали на нас, а за то, что они дали миру учение о пролетарской революции? — спросил Терентьев.

— Господа, я старая женщина Мне трудно разбираться в политике Я так устала. Благодарю вас за визит. Задержитесь в Сиэтле — заходите, буду рада. Мы продолжим беседу.

Она встала. Мы поклонились и один за другим вышли в узкую дверь. Подбежавшие девушки прикололи нам к лацканам тонкие пробирочки с воткнутыми в них нежными орхидеями. Выйдя на улицу, мы долго шли молча. И вдруг Чечин разразился такой тирадой, что наши орхидеи стыдливо свернули свои лепестки. Сорвав свою пробирку, он с силой шваркнул ее об асфальт.

— Зачем ты так? — Черевичный взял его под руку. — Здесь все сложнее.

Оставшиеся орхидеи мы преподнесли двум девушкам, чешке и француженке, обслуживающим нас в ресторане, чем окончательно завоевали их расположение. Была суббота. Вечером метрдотель, улыбаясь, сообщил, что его официантки очень тронуты вниманием советских офицеров, благодарят их за орхидеи, и, если господа офицеры не сочтут за назойливость, приглашают экипаж завтра в десять утра поехать на машинах к океану, загорать и купаться, и что он, со своей стороны, с радостью будет сопровождать компанию в качестве гида и переводчика. Мы посмотрели друг на друга…

— В десять будем ждать у главного подъезда, — ответил наш командир.

— Ол–райт, считаю приглашение принятым, — откланявшись, метрдотель вышел.

— Ну и денек! Бывшая фрейлина дарит цветы, американские девушки приглашают на пляж! Знаешь, Иван, принимай все меры, пора уматывать, и как можно скорее, — покрутил головой Чечин.

— И через Гренландию, Виктор?

— Даже через полюс! Но домой, домой!

В воскресенье всем экипажем на двух открытых машинах поехали к океану. Горячее солнце и соленый ветер. Купались, загорали. Девушки были веселы и в меру строги. Метрдотель охотно, с живостью переводил… Всем понравилось, как организован отдых. Недалеко от пляжа, в окружении густых зарослей, стоял ряд одноэтажных домиков. К каждому от основной дороги шла узкая асфальтовая дорожка. В доме — две–три комнаты, электрическая кухня и гараж. Для того чтобы войти в дом, необходимо опустить пятидесятицентовую монету в автомат, откуда выскакивал ключ от дверей дома и гаража. В кухне также висел автомат, а рядом — список продуктов и всяких услуг с указанием цен. Опускай монеты стоимостью от десяти центов до одного доллара — и все вылетит из автомата в ваше распоряжение, от жевательной резинки до постельных принадлежностей — это для тех, кто оставался ночевать. Не было только спиртных напитков, но кока–кола, пепси–кола и пиво — разных сортов и марок.

В отель вернулись с заходом солнца, девушкам надо было рано вставать, чтобы успеть вовремя на работу. Нас поразила их щепетильность. Они не позволили нам взять на себя расходы, а подсчитав, поделили на всех и каждый должен был оплатить свою часть.

— Но тогда учтите израсходованный бензин и амортизацию ваших машин! — возмутился Виктор.

— Вы приглашены нами. Машины наши. Вот когда вы пригласите нас, расходы на транспорт будут уже ваши! — кокетливо улыбаясь, ответили девушки, высаживая нас у подъезда.

Работали они в ресторане ежедневно по десять часов. Оплата двадцать два доллара в неделю. На эти деньги надо прожить и хорошо, обязательно хорошо, одеться. Хозяин ресторана за их внешним видом следил строго. Чаевые, десять процентов от суммы заказа, вписывались в карточку и полностью шли в кассу. Обслуживать посетителей надо было не только быстро и хорошо, но и обязательно с приветливой улыбкой, как старых знакомых, не возражая на замечания, пусть они и несправедливы. При малейшей оплошности хозяин безжалостно увольнял — на эти места было много желающих.

В понедельник нас повезли на военные заводы. Организация производства высокая и четкая, ни минуты простоя — конвейер безжалостно высасывал все силы. Рабочий день восьмичасовой, в субботу до двух часов дня. Нас поразило: огромные заводы оборудованы современными машинами, станками, а столовых нет. В короткий обеденный перерыв, тут же у станка или остановившегося конвейера, каждый рабочий из своей сумки или чемоданчика доставал термос, судки, газетные свертки и ел, сидя прямо на полу или на какой–нибудь детали. И снова за работу. Впервые за последние десять лет трубы Америки задымили в полную силу.