В посольство они приехали уже довольно поздно. Уложив детей, Роберт тоже собрался отдохнуть, но опять на него наползла тоска. Он привычно взял телефонную трубку, чтобы позвонить друзьям, но вспомнил, что придется играть очередную роль, и звонить раздумал. Он понимал, что становится одиозной фигурой, и что это закономерно ведет к разрыву старых связей… Но все же обидно было: нигде у него не было столько близких друзей, как во Франции. И он, как утопающий за соломинку, ухватился за человека, с которым не нужно было играть никаких ролей — Альбрехта Хаусхофера (старшего сына Карла Хаусхофера), жившего в эту осень в Париже.

Он сразу почувствовал, что Альбрехт рад его звонку.

— Ты здесь, в Париже? И свободен?! Ушам своим не верю! Так, может быть… — Альбрехт запнулся.

— Говори, я сейчас на все согласен, — отвечал Лей.

— Я подумал… Может быть, тряхнем стариной и отправимся в «Мулен Руж»? Я тебя со своей невестой познакомлю.

Роберта подобная перспектива не очень соблазняла, однако деваться было некуда, и он выразил бодрое одобрение.

Одной своей знакомой он все-таки позвонил. Ее звали Нора Каррингтон, бесконечно талантливая и столь же беспорядочная художница, англичанка, ученица Озанфана, она была подругой художника Максимилиана Эрнста. Она всего на несколько дней приехала в Париж, чтобы подготовить к январскому Салону картины своего возлюбленного. Лею очень хотелось хоть кого-нибудь расспросить о своем друге Поле Элюаре, который уже год был тяжело болен анемией. Правда, в Париже жила сейчас его бывшая супруга Елена-Гала, со своим «бунтующим мальчиком» — тридцатипятилетним уже Сальвадором Дали, с которым вступила в законный брак три года тому назад. Однако эту пару ему ни видеть, ни слышать совершенно не хотелось.

Нора об Элюаре знала мало — только то, что ему лучше, он очень подружился с Пикассо, и тот даже взялся за иллюстрации двух его поэм, и у него все та же любовница — худышка Нуш, нежная и заботливая, одним словом, на ее женский взгляд, не знала почти ничего. Роберт же, как ему казалось, получил полную информацию: здоровье, друг, женщина — чего же еще?! Понятно становилось и то, что «красный» Пикассо, конечно, завлек в свой стан в общем-то аполитичного Элюара, и тот, возможно, уже рвется отомстить «строителям развалин» за очередную «Гернику».

— Тебе нравится? — ревниво спрашивала Леонора, приведя его в свою гостиную и показывая еще не вставленную в раму «Леонору в утреннем свете».

— Да! Это писал счастливый человек

— А эта?

— Чудесно. Феерия радости! — комментировал Лей.

— А эта?

— Боже!.. — Он даже попятился.

— Я непременно хочу, чтобы ты сравнил… Хочу понять, какая воздействует сильнее — эта или «Такси»… Мне любопытно было бы предугадать… — бормотала Нора, сама уже в который раз вглядываясь в жутковатый образ «Ангела очага», созданный ее возлюбленным.

— Что еще за «такси»? — Лей с некоторой осторожностью огляделся, отнюдь не горя желанием еще раз напороться на подобное впечатление.

— Это вещь Дали. «Дождливое такси» — так она будет называться. Мне очень нужно, чтобы ты сравнил. Именно ты.

— Отчего ж «именно»?

— Ты живешь на острие грез.

— Где? — переспросил Роберт.

— В Германии.

— Это сбежавший Макс так говорит? А не собирается ли он бежать дальше — за океан?

Нора промолчала. Набросив на «Ангела» свою кружевную шаль, она собралась, по-видимому, показать еще что-то, но Лей сдернул накидку и еще пару минут внимательно глядел на картину. Нора не мешала ему. Она отошла к окну и так же внимательно следила за Робертом, который несколько раз закрывал глаза, после чего взглядывал на картину, как бы проверяя свое первое впечатление.

— Мы ведь заедем к Дали? — наконец полуспросила она.

— Сейчас мы отправимся в «Мулен Руж». Меня там ждет приятель со своей невестой. Так что переоденься.

— Ты меня приглашаешь? — улыбнулась Нора. — А после — к Дали?

— Мой друг тоже живет «на острие грез» и мог бы меня заменить, — попробовал уклониться от неприятного визита Роберт.

— Но он ведь не вождь!

Лей едва сдержал улыбку: у хорошеньких женщин именно глупости отчего-то звучат особенно убедительно. Он подумал и о том, что Гесс давно бы сделал своего друга главою какого-нибудь громкого ведомства, если б тот согласился.

— Мадам Дали часто говорит о тебе, — добавила Нора, уходя за ширмы. — А Сальвадор — большой поклонник вашего канцлера.

— Дали — поклонник фюрера, Арагон — коммунист, Элюар — ни рыба ни мясо, а твой Макс — кто? — спросил Лей, дожидаясь, пока она переоденется.

— Я не так вижу, Роберт, — отвечала она. — Дали трус, по-моему, Арагон смел до отчаянья, Элюар смел и робок, в зависимости от настроения, а Макс… Тогда, в двадцатых, в Кельне, с тобой рядом был просто другой человек. Он меняется.