Маргарита за шесть лет привыкла к таким сценам, а когда-то они ее просто бесили.

Роберт налил ей полный стакан. Вино было превосходным, и она пила, наслаждаясь каждым глотком и сквозь ресницы глядя в его глаза, снившиеся ей каждую ночь в пустом без него Париже.

— Так я утром пошлю самолет за детьми? — вдруг спросил Лей.

Она кивнула.

— Что же ты узнала здесь такого, что тебе понравилось? — прищурился он.

— Двадцать лет мира для Германии. За это стоит побороться.

— Ах, вот что! — Роберт откинулся назад и почти минуту глядел на нее в каком-то веселом изумлении; потом рассмеялся.

— Как вы с Рудольфом похожи! Я это недооценил.

Улыбка у него пропала. Уставившись в одну точку, он тяжело задумался.

Ей не хотелось продолжать разговор, не хотелось продлевать эту его задумчивость. Она столько пережила за минувшие два дня, так измучалась за проклятые четыре месяца и так была счастлива теперь!

Она заметила, что он сидит с закрытыми глазами. Эти перепады настроений — от экстаза до апатии, истерические всплески эмоций, сменявшиеся провалами в пустоту, казавшиеся ей следствием запредельной усталости, всегда производили на нее тяжелое впечатление. Она не могла к ним привыкнуть и пробовала бороться. Пробовала — да, но… боролась ли по-настоящему?!

…В тридцать третьем у него не было ни минуты передышки, но тогда ей казалось, что это временно, просто период такой. В тридцать четвертом… После гибели Штрассера и Рема она совершила свой первый побег и вернулась лишь в тридцать пятом, чтобы снова отважиться на попытку. Но, видимо, не то она делала и не так! Пробовала убеждать, упрашивать, устраивала сцены… А нужно было просто отключить все телефоны, выгнать к чертям бесконечных посетителей, запереть все двери в их доме и заставить его для начала остановиться, опомниться, вернуться в самого себя!..

— Роберт, ты сейчас уснешь. — Маргарита погладила его руку, и он как будто очнулся. — Пойдем к себе.

— Мне нельзя спать, ты знаешь, — поморщился он. — Расскажи про детей.

— Ты их завтра увидишь. Лучше расскажи сам. В Париже только и говорят, что о визите Виндзоров. Это правда, что они так влюблены друг в друга?

— Пожалуй.

— А герцогиня тебе понравилась?

— Не знаю. Но я этой даме определенно не понравился.

— Я читала, что ты чуть не сбил кого-то, когда возил их на автомобиле по Мюнхену, и вообще повсюду ездил с ними на бешеной скорости. Писали, что ты был сильно пьян.

— Не был я пьян. И никого не сбивал. Я всегда так вожу машину.

— Тебе неприятно об этом вспоминать?

Он снова поморщился:

— Да нет, извини. Я просто не знаю, что рассказывать. Эльза от Виндзоров в восторге. Ты непременно расспроси ее. В общем, все прошло очень мило. Фюрер придумал послать Эдуарду приглашение от имени Трудового Фронта… в моем лице, вот и пришлось повсюду с ними таскаться. Хотя на месте его бывшего величества я бы от подобного приглашения отказался. Теперь Геббельс устроил пропагандистскую трескотню, а в Европе сплетни плодятся.

Маргарита слушала с видимым разочарованием. Лей покачал головой:

— Ну, клянусь тебе, ничего заслуживающего твоего внимания. Разве что их чувства друг к другу… Штрайхер меня уверял, что миссис Симпсон подослали к королю евреи, чтобы выбить из седла лояльно настроенного к нам монарха.

— Боже, какая чушь! — поразилась Маргарита.

— Не знаю… Но в этой паре первую скрипку определенно играет она, что, по-моему, противоестественно.

— Им у нас понравилось?

Лей немного подумал, усмехаясь, по-видимому, каким-то воспоминаниям:

— Суди сама. После той поездки по мюнхенским предместьям, когда я… по правде сказать, несколько забылся, фюрер мне сказал, что я их чуть не угробил и предложил Герингу взять на себя оставшиеся мероприятия. Виндзорам же он деликатно объяснил, что «доктор Лей неважно себя чувствует». Герцогиня на это ответила, что господину канцлеру не стоит беспокоиться и они «подождут, пока доктор Лей почувствует себя лучше». Как ты думаешь, почему? Напрасно улыбаешься. Повторяю, эта дама с первых же дней испытывала ко мне стойкую неприязнь. Все дело в том, что Эдуарду было довольно неуютно находиться среди наших работяг. Я это заметил сразу, как и то, что мое присутствие рядом добавляло ему уверенности. А если учесть, что как минимум семьдесят процентов мероприятий составляли поездки по заводам, то… — суди сама, как Виндзорам понравилось в Германии.

В этот момент дремавшая у его ног Берта вдруг подняла голову и приветливо помахала хвостом. Это движение относилось, по-видимому, к появившейся в дверях фигуре в длинном плаще с капюшоном. Фигура откинула капюшон и оказалась имперским министром народного просвещения и пропаганды Йозефом Геббельсом, который быстро окинул взглядом переполненный зал. Берта, как хорошо воспитанная собака, пошла поздороваться. У Геббельса при виде нее испуганно округлились глаза; он отступил на шаг и снова нервно огляделся, но, заметив сидящих у стены Лея и Маргариту, облегченно вздохнул.