— Это что, способ воспитания? — как-то спросил он Роберта.

— Просто мне с ними интересно, а им — со мной, — пожал плечами тот. — Хочешь попробовать? — предложил он. — Ты в детстве Купера читал?

Кто в детстве не читал Фенимора Купера?!

Рудольф попробовал и… втянулся. Теперь они вчетвером «охотились на бизонов», проводили караваны переселенцев через горящую прерию, состязались в ловкости и искусстве стрельбы с благородными индейцами и вместе с ними обороняли «форты» от злокозненных англичан. Любимцем детей был Чингачгук; именно он всегда выходил победителем из стычек с бледнолицыми.

— Как же ты после этого станешь внушать детям расовое превосходство? — иронизировал Гесс вечером шестого, когда они все уютно устроились в «Чайном домике» у камина.

— А сам-то ты в детстве во что играл? — отвечал Лей.

— Да в то же самое, — улыбнулся Рудольф. — В индейцев, в рыцарей, в Великую Французскую революцию…

— И с кем же из якобинских вождей ты себя идентифицировал?

— Постой, не отвечай! — вмешалась Маргарита. — Пусть сам догадается.

Лей подумал и пожал плечами:

— Знаешь, Руди, я скорее вижу тебя на скамьях Жиронды.

— Зато ты уж точно был Робеспьер, — хмыкнул Гесс.

— Вот кого всегда терпеть не мог! Позер, лицемер, зануда… Возьми любую речь: две трети — перечисление собственных заслуг. Скучнейшая личность! Так кем же воображал себя Рудольф? — обратился он к Маргарите.

— Догадайся, — настаивала она.

— Если Дантоном, то я, значит, ничего не понимаю. А если Маратом, то… твой брат с тех пор сильно переменился.

У Греты пропала улыбка. Эльза, быстро взглянув на мужа, опустила глаза. Но ни Гесс, ни Лей ничего не заметили. Рудольф, напротив, улыбнулся:

— Возможно. Но мне в этом человеке всегда импонировала искренность.

— Любопытно, а кем видел себя фюрер? — задумался Роберт.

— Он мне как-то признался в Ландсберге, что революционеры его раздражали, потому что их было слишком много, а должен был появиться один. Он и появился.

— Бонапарт или Наполеон? — спросила Эльза.

— Наполеон, конечно. Бонапарт был еще «одним из».

С Адольфом все было понятно, но Роберта интересовала Маргарита. Он вопросительно посмотрел на нее. Она поняла его взгляд:

— Да, у меня был среди революционеров свой герой. Один, любимый. Он им и остался. Но кто — никогда и никому не скажу.

— Ну, я-то знаю… — начал Гесс.

— А вот интересно, будут ли когда-нибудь играть в нас? — перебил его Лей, которому нравилось самому разгадывать свою Гретхен. — Я так полагаю, что будут. Если победим, конечно.

— Разве играют только в победителей? — тихо возразила Маргарита. — А как же Гракхи? Проиграли не только они, но и их идея, на тысячелетье.

— Они были романтики, как и мы, — ответил Гесс. — Дети всегда играют в романтиков.

— В романтиков по сути, а мы… — начала она.

— А мы своими разговорами утомили Эви, — прервал ее Роберт. — По-моему, самое время напоследок потанцевать.

Праздничный вечер был давно окончен; остальные гости разошлись, и они остались в павильоне впятером: мужчины удобно устроились у потрескивающего камина, им было лень двигаться; Эльза и Грета остались с ними, и Ева осталась — ей было так хорошо! Но пришлось подниматься все-таки. Лей сел к роялю, который днем Борман распорядился внести в павильон, и заиграл вальс; Гесс пригласил Еву, Эльза закружилась с Маргаритой, потом пары перемешались и кружились, кружились под нежный вальс…

— Для чего ты спросил, будут ли играть в нас? — поинтересовался у Лея Рудольф, когда они брели по заснеженной дорожке от павильона к дому, позади дам.

— Мне интересно, — отвечал тот. — А тебе, скажешь, нет?

— Мы уже вошли в историю, старина, а история — это такая пьеса, которая всегда кем-нибудь играется.

— Попробовать, что ли, завтра, — задумчиво произнес Лей. — Поиграть с детьми в «пивной путч», или в «Ландсберг» или… (он едва не сказал — в «ночь длинных ножей»)… в «пожар рейхстага»?

— Не понимаю, над чем ты иронизируешь, — пожал плечами Гесс. — Гракхи да краснокожие — это прекрасно, но пора бы твоим детям узнать и о нас.

— Разве я иронизирую?

Они некоторое время шли молча.

— Я так привык к твоим сарказмам, Роберт, что вижу их даже там, где… — Он остановился и пристально взглянул на Лея. — Или я ничего не понимаю, или ты сильно переменился.

Оба заметили, что Маргарита задержалась у двери и смотрит на них.

В спальню она вошла прежде Роберта и, взяв со столика несколько листов и быстро пробежав глазами, в двух местах исправила что-то. Роберт, увидев, что она делает, был поражен: