Шрифт:
— Когда же ты успела… сегодня?
— Успела, — улыбнулась она.
Маргарита переводила для него «Бесов» Федора Достоевского, по десять-двенадцать страниц в день, которые он с жадностью каждый вечер прочитывал.
Маргарита, с детства знавшая французский и английский, за последние годы выучила еще итальянский, испанский, что не составило труда, и русский, которым она сама теперь занималась с детьми. На вопрос Роберта, к чему понадобился русский язык, она отвечала (в одном из писем): «Судя по всему, Россия должна сыграть в нашем ближайшем будущем не последнюю роль. Или я ошиблась?»
— Послушай, я вчера кое-что заметил на полях, — сказал Роберт, уже улегшись и взяв листы. — Ты что-то зачеркивала… Это были стихи?
Она неопределенно пожала плечами.
— Ты пишешь стихи? — прямо спросил он.
Грета присела на постель, сложив руки на коленях.
— Я… ничего не правлю, просто записываю. Я… не поэт. Зато когда перевожу, — она оживилась, — много переделываю. То, что ты видел на полях, это — из Пушкина. Я искала рифму.
— Получилось?
— Не знаю. Хочешь послушать?
Он кивнул. Грета достала из тумбочки тетрадь:
— «Но вот уж близко… Перед ними уж белокаменной Москвы, как жар, крестами золотыми горят старинные главы… — Она читала, не отрывая взгляда от тетради, но не видела написанного: она все помнила наизусть. — Ах, братцы, как я был доволен, когда церквей и колоколен, садов, чертогов полукруг открылся предо мною вдруг! Как часто в горестной разлуке, в моей блуждающей судьбе, Москва, я думал о тебе! Москва… Как много в этом звуке для сердца русского слилось, как много в нем отозвалось! Вот окружен своей дубравой Петровский замок. Мрачно он недавнею гордится славой. Напрасно ждал Наполеон, последней славой упоенный, Москвы коленопреклоненной с ключами старого Кремля, нет, не пошла Москва моя к нему с повинной головою! Не праздник, не приемный дар — она готовила пожар нетерпеливому герою! Отселе, в думу погружен, глядел на мрачный пламень он».
Грета читала по-французски. Перевод был превосходный — Роберт это оценил. Конечно, это был очередной «воспитательный акт» с ее стороны, но сейчас ему не хотелось об этом думать.
На его лице не было иронии, и она решилась прочесть ему четыре строчки, над которыми она промучалась месяц, без конца исправляя что-то. Ей хотелось, чтобы они вышли у нее по-немецки. И она прочла:
— Умом Россию не понять. Аршином общим не измерить. У ней особенная стать. В Россию можно только верить.
— Это не Пушкин, — заметил Лей. — Нет его мудрости, только чувство. Чье это?
— Федор Тютчев. Вот еще, его же:
О, как убийственно мы любим! Как в буйной слепоте страстей Мы то всего вернее губим, Что сердцу нашему милей!— Это хорошо, — кивнул Роберт. — Жаль, что такое короткое. Мог бы получиться красивый романс.
— Я подберу стихи. Напиши музыку, — живо предложила Маргарита.
— Хорошо, но — на твои стихи! Договорились?
У нее счастливо блестели глаза:
— Договорились! Ты не передумаешь?
— Обещаю.
Закончив читать главу из «Бесов», Роберт неожиданно обнаружил на постели вчетверо сложенный листок. По-видимому, он так увлекся, что не заметил, как она его положила. Он развернул.
Пыль и песни по дорогам Под гитарное рыданье. Для чего же вам изгнанье Из страны любимой Богом? И куда вы все бежите, От дорог изнемогая, Разрывая жизни нити, Не щадя и забывая? Что вам мило в этом мире, Что ласкает ваши руки? Неужели только звуки, Ваши пламенные звуки? Нет безумцу оправданья. Нет пощады и прощенья. Только вечное метанье, Бесконечное мученье. Ах, маэстро, вы смеетесь: «В этом мире все так зыбко!» Не сдаетесь, не сдаетесь, И ликует ваша скрипка! Ах, маэстро, в этом мире Нет иного упоенья, Только вечное метанье, Бесконечное движенье!«Я ничего не правлю, просто записываю», — сказала она. А он вспомнил, как полтора года назад, во время их поездки с детьми по Италии, она в Парме, на вилле Гайона, долго стояла у склепа, что-то рассказывая двойняшкам. Пахло кипарисами, и Анхен, то и дело задирая головку, вглядывалась в крупные буквы на фронтоне — НИККОЛО ПАГАНИНИ. Роберт не слышал того, что говорила Маргарита детям, — он мог только догадываться. Перед тем они вчетвером (без охраны), счастливые, долго бродили среди никнущих виноградников, вдыхали нектарный аромат апельсиновых и лимонных садов; поднимаясь все выше по склонам, любовались серебристыми массивами оливковых рощ, алыми полями тюльпанов… Из всех возможных маршрутов для их коротенькой поездки Маргарита выбрала именно этот — один их тех бесчисленных, беспокойных и трудных, что некогда проделала семья Паганини из родной Генуи на север, в Кремону, где испокон веков обитал почтенный род Страдивари и где маленький Никколино получил из рук чудака и мецената графа Козио свою первую настоящую скрипку.
Роберт перечитал стихотворенье. Паганини всегда странствовал. Он был изгнанник, проклятый церковью, осуждаемый людьми и боготворимый ими, неутомимый и странный эмигрант своего времени.
Роберт молча, вопросительно посмотрел на вошедшую Маргариту. Он поймал себя на том, что ждет объяснений. Она поняла и улыбнулась с досадой:
— Вот видишь — я не поэт.
«Это я разучился понимать музыку», — хотел сказать он, но промолчал и, сложив листок, убрал его в папку с документами, постоянно дежурившую на столике у постели. На папке, в углу, стояла пометка «срочное».