— Тигра, Тигра, — зовет и уговаривает Андрюшка корову.

— Попробуй сладиться с ней, теперь она злая, ковырнет рогами. Берегись, — настораживает мать сына.

— Не с такой справлялся! — Андрюшка с гармошкой в руках влез на вершню.

— А ну слазь! — закричала мать. — Не смеши народ. Больно разудалился.

— Он и без меня смешной.

— Кому говорю? — наступала Онисья. — Слезай!

В ответ просиял мальчишка и сжал меха:

— Тигра без музыки, что козел без бороды.

Корова пошла.

— Не крива, а забавна, — охала и хлопала руками Исаковна.

— Ты у меня доварначишься! — грозила мать.

— Езжай, Ондрюшка, езжай, — машет вслед Исаковна.

— Ты что, старая, потакаешь! Ведь уж и так вся деревня смеется.

— Посмеются — перестанут. Может, у парня талант, знатным артистом будет.

— Как уж не так. Артист! Его-то отец тележного скрипа боялся, а он за гармонь взялся.

— Ты не ровняй, не ровняй ранешно-то с теперешним. До того ли было?

Андрюшкина музыка будоражила село. На улицы выходил народ.

— Санко, гони Зорьку!

— У отень! Прошатался ночь, сейчас дрыхнешь. Вот начну дрыном охобачивать — соскочишь.

— Мотри-ко, солнце-то уперло взад, а ты ишо глаза не протер. А ну догоняй скот.

Приходилось иногда и Андрюшке будить. Остановит Тигру то у одних, то у других ворот, то напротив открытой створки и, не слезая с вершни, перекинется через подоконник, раздернет от плеча до плеча малиновые меха. Тут уж не только живой, но и мертвый с перепугу ошалело набросится на Андрюшку. А он им с хохотом частушку-прибаутку выбросит:

и дальше едет.

— Ишь, что вытворят!

— Потеха несусветная.

— Кавалерия, — бубнит Матрена Черных.

— Откуля он такой, немазаный-сухой? — притворно скрипит Овдотья Бассенька, прозванная так за нестухшую в шестьдесят лет красоту.

— Пошто мелешь? Пожила неделю в Шадринске, дак своих не признаешь? — одергивает Овдотью Секлетинья Егоровна, старушка-знахарка, которой в прошлую субботу за девяносто перевалило. Она еще бойкая, знает всех наперечет не только по имени и отчеству, но даже по прозвищу.

Со всех сторон гудели вразнобой:

— «Цыганочку»!

— Чечетку!

— Дроби выколачивай!

На круг выскакивает Манька Баушихина. Только ошметки летят из-под сорокового разношенного. На бутовом камне, торчавшем из земли, выделывает крендели Нюрка Стерхова. Задорно летит частушка:

— Хватит прыгать.

— Шпарь «Подгорную»!

Гремят частушки-завихрушки. Иные с перцем: враз не проглотишь. Одна краше другой. Иные сердечные, задушевные, раздольные. С кудрями-припевками, с такими, от которых «кровь кипит, как в самоваре, егодина, о тебе».

Заказам нет конца. Знай разворачивайся, гармонист, подавай музыку. Играет Соловушка да приговаривает: «Будет вам и ето, будет и другое, даже представленье будет цирковое». Сам спрыгивает с вершни и садится на кромку канавы: гармошку на колени, ноги врастяжку и пошел рассыпать зерна-музыку! Тут в ход пускается и Тигра. Она вскидывает рогато-лобастую голову, делает шаг вперед, назад, налево, вправо и мычит, словно тоже поет.

Взрывается толпа от хохота. Тут и радость за «танцовщицу», и гордость за игрока:

Тут и просьба:

Подзадоренный публикой, Андрюшка на ходу придумывал и расширял программу. Хороший получился концерт.

— Эй, бабы-ы-ы! — закричала с крыльца животноводческого помещения Талька Степановских. — Айдате быстрее.

— Пожар, что ли? — откликнулась за всех Верка Задорина.

— Загорело-о — не залить, — протрубила Талька. Помещение ожило, зашумело: кто над кем подтрунивал.

Больше всех досталось Тальке: переполошила всех, наблазнила. Будто случилось сверхстрашное.

— Небо, чо ли, свалилось на землю?

— Спрос. Кто спросит, того с ума сбросит, — хихикнула Талька. — Не учуете, если тихонько крикнешь.