Лошадь вырвалась на простор, дохнуло волей. Есть где разгуляться и помериться силами у Стерховых! Степь не любит студеных сердец, ей подавай горячих работников, с острым взглядом, с хозяйской рачительностью. Вырывай погожую минутку, прибирай каждый стебелек, не жди сеногноя! Под стать люди подобрались. Кипит работа. Мужики выбирают место для зарода, парни на конных сенограбилках готовят валки, женщины и девчонки сгребают в кучи, ребята-школьники запрягают лошадей. Они объявили конкурс: «Кто быстрей запряжет?» Вон уже кто-то поскакал к своему звену. Оттуда раздается: «Молодчина!» Момент — и на волокуше копна, и доставляется к месту зарода. Двое подхватывают вилами и опрокидывают на угол. Копна за копной, навильник за навильником — стог выкладывается по краям и утрамбовывается. А копны везут и везут. Зарод растет на глазах.

Вдали от него нетронутый травостой. И ему недолго осталось нежиться и красоваться. Туда ушли трактора. Скоро застрекочут сенокосилки.

Звенят молотки: дед Павел со Степаном Спиридоновичем, инвалидом войны, направляют косы.

Женщины заняли болотину. Ее обкашивали вкруговую. Трава здесь высокая, в пояс. Легко идут косы, из-под них высвистывает: вжиг-жи, вжиг-жи… Косари шпарят на сухостойник: здесь облюбована передышка. Но пока не до того! Движения размашистые, оберушники широкие, валки до колен. Но тихо, ох как тихо кажется косарям! Загонка еще до половины выкошена. А сколько их еще нужно! Сделать бы до обеда две захватки — половина нормы. После обеда, со свежими силами ничего не страшно.

Тут и задор в пользу, и подтрунивание над собой. А Прасковья Обухова соврет, так недорого возьмет.

— Девки, Пимона Потаповича все знаете?

— Кто его не знает!

— Знаете, что он учудил в прошлое лето?

— Что?

— Дали ему на Кругленьком покос, приехали они туда. Его Катенька с ходу косить. Прошла почти оберушник, оглянулась, а Пимон был да сплыл. Она испужалась, звать его. Он не откликается. Бросилась искать. А он совсем из другого колка выходит с матерушшим веником.

— Зачем ты его наломал? — спрашивает.

— Ты коси, а я буду комаров отмахивать. — Дело-то у них и направилось.

— Нам бы такого телохранителя, быстро бы выкосили! — рассмеялась Таська Лисьих.

— Какое горе-то? Не военное время. Теперь ведь носы-то девки задрали. Мужик им не мужик, роются. Эта же Катенька вот совсем недавно отомстила мужу, гуляла с командированным. Пимон ей и говорит: «Что-то о тебе больше всех болтают. То ты с тем прошла, с другим остановилась. То ли всех бассей?»

— А ты им не верь, — ответила Катерина.

— Я это же баю, — согласился Пимон.

— Вот и рассчитались!

— Отдохни, Наталья! — кричит Прасковья. — Не отцу родному косишь.

Женщина смахнула пот с лица и опять принялась выводить шелковистые брови. Едва поспевают за Натальей бабы.

— Коси, коси, — смеются они. — Тебе надо за себя и за Степана. Вишь, как литовку отбил, не то что нам. Не литовка, а игрушка, сама косит. Такой-то и мы сумеем!

— Верно, верно, — смеется Прасковья. — Моя ни к черту не гожа. Ей дудки сшибать ладно.

— Чем моя лучше! Мягкая больно. Раз взмахнешь — зазубрина в пол-аршина, — будто жалуется Таська Лисьих, а на самом деле разыгрывает Наталью.

— Ну-ка попробуй моей пилой, — толкает свою косу Любка Опросиньина.

— Думаешь, испужалась?

— Давай, давай.

— «Давай» уехал за границу, оставил кепку с рукавицей, — смеется Наталья.

В это время и мы вклинились со своей бригадой. Иван смеется:

— Много ли вас, не надо ли нас?

— Были до вас, да удрали зараз, — ответила Таисья. В детстве ее прозвали Бубенкой. Росла она бойкой. С ребятами в шаровки и бабки играла, в любую драку встревала первой. Раз кто-то выстрелил из рогатки и рассек ей щеку. Так и осталось навечно пятно, похожее на туз бубей.

Таисья подняла меня на смех:

— Не забыл, как литовку держать?

— Вроде как нет.

— Ручка-то где у литовишша?

Тут только я и хватился. Дедушка Павел хотел ручку перевязать, да, видимо, забыл. Я побежал к стану. Ручку принес, установить не могу.

— Ты где рос? — смеется Таисья. — Подними ее.

Я поднял.

— Мало. По пупу мерь. Во! Ой да, завязывать-то разучился! Дай-ко, я сама.

Надо же так опростоволоситься! Все желанье пропало косить. Таська же нарочно поставила впереди себя.

— Посмотрим, какой ты косарь.

Я далеко вырвался от нее, даже Ивана догнал. Теперь не уступлю ему. Он делает взмах, я — взмах. Он лопатить, я — тоже. Иван косить, я — следом. Не отстаю. Оглядываться боюсь. Оберушник прошел хорошо, другой распятнал. Бодрость появилась, зуд крестьянский. Налегаю всем телом на литовку. Вот и сушняк рядом. Отдохну, отточу косу и опять дальше. Не хуже других. Как только подумал, сзади засвистела Таиськина литовка. Крикнул председателю, тот прибавил ходу. Я не спускаю, но и Таська не отстает, прижимает меня. Хоть бы не отхватила пятки! Вот смеху-то наживу! Совсем опозорю мужской род. Как ни старался, а к вечеру ослаб. Таська обогнала меня на три оберушника. Может, и не сдал бы ей, да неудача постигла. Оселок сорвался, и лезвием расчеркнуло пальцы.