— Вот как!

— Представь себе, выходит Колировка и начинает одеваться. Что скажешь!?

— Гениально.

— Я тоже так думаю.

Пиза жил один. И довольно давно. С тех самых пор, как занялся своим доходным делом. Жена так и не поняла этого бизнеса. Забрала детей и уехала от мужа туда, где никто слыхом не слыхивал о Пизе.

Он собрал кучу переходящих знамён: толстых, бархатных, бордовых — с золотым шитьём, бахромой и кистями. Не знамёна, а ковры. Обшил ими комнату и назвал её красной.

А ещё он купил все кожаные обложки для партбилетов и пошил из них куртку, в которой щеголял. Такой смельчак — можно было подумать. Но никто так не и не думал думать. Теперь, когда всё можно, когда сами носители «красных» книжечек на каждом углу бичевали идеологию, которой служили и которая их вкусно питала, подобный демарш не выглядел дерзким. Теперь подобная отвага вызывает у одних лишь беспомощную обиду, у других саркастическую улыбку.

Муст и Вовс:

— Да, мы мстители. Но мстители белые.

— Это как понимать?

— Бескровные то есть.

Кузница. Так прозвали барабанщика из «Афродизиака» за его виртуозное мастерство. Он один мог весь вечер держать соло. Его ударные звенели, ныли, грохотали, шептали, шуршали, тёкали, вякали, лепетали, вздыхали и даже хихикали…

Он властвовал среди нагромождения барабанов, кос, пил, стиральных досок, колокольцев, наковален, тарелок и прочих предметов, из которых извлекал столь экзотическую гармонию, что кое–кому из любителей становилось хорошо и без питья, и даже без баб.

Из разговора прохожих:

— Кто такая Рэн?

— Одна из девственниц Пизы.

— Стриптёрша?

— Это слово звучит венерически.

— Простите, синонима не знаю.

После первого бокала лёгкого вина Рэн становилась грустной. Но после второго преображалась — начинала звонко смеяться. Длилось это до третьего. Выпив третий, она умолкала. Все знали, что Рэн следует отправить домой.

Однажды не уследили. Не увезли Рэн домой. И она выпила четвёртый.

— Рэн — неоспоримый факт моей жизни. И ежели я с ним смирился, то и всем, кто имеет со мной касательство, следует поступать так же (Пиза, из телеинтервью).

— Ты чего? — спросил Пиза Рэн, раскинувшуюся на тахте, покрытой бывшим государственным флагом.

— Пришла отдохнуть на хозяйском бархате.

— В контракте мы такого момента не оговаривали.

— И с другими работницами, насколько мне известно, вы не оговаривали некоторые, но всё–таки существующие моменты.

— Но ты ведь девственница?!

— Одно другому не мешает. Хотя конец один.

— В том–то и факт, что конец всего один.

— Я говорю в другом смысле, — не смутилась Рэн. А Пиза вдруг осознал, какие у неё колоссальные ноги. — То есть я имею в виду иной контекст.

— Что ж, посмотрим, какой у тебя контекст, коль пришла.

— Так вот, в конце концов, не оставаться мне всю жизнь пятнадцатилетней!

— Отстала от жизни, детка. Теперь этот порог значительно снижен.

— Надоело мне спотыкаться об этот порог. Вот!

— Эх ты! А я тобой так гордился.

— Конец света! — воскликнула Рэн, — Вас послушать, так аж в краску бросило!

Пиза присел на алый бархат, расшитый золотыми буквами.

— Ладно! Что с тобой поделаешь.

— А то вы не знаете, что надобно со мной делать!

— Придётся и ставку поднять.

— А вот этого не надо. Сразу поймут, что произошло.

— Ну, хорошо! Выпишу тебе премию.

— Годится, не откажусь.

Пиза схватил Рэн, по–борцовски поднял, но не бросил, а ловко поставил на ноги.

— А теперь дуй отсюда, пока я добрый!

— Ты не хочешь?!

— Что ты имеешь в виду

— Заняться конструктивным делом?

— Так теперь это называется?

— Каждый называет по–своему.

— А делает, как все?

— Как того хочет партнёр.

— Ну что ж, давай конструируй.

Рэн раздвинула ноги:

— Возьми её!

— Не обидится?

— Обрадуется.

Раздался треск, какой бывает, когда раскусываешь яблоко.

Её короткие серёжки бились, запутавшись в волосах.

В ало–розовом зеве камина

Занимается лава кармина.

— Видишь, какие мы, бабы! Когда нам сладко, нам больно.

— Придётся тебе родить мне сына или дочку. Возьми и роди!

— А теперь поза мисхорской русалки.