«Стриптиз — это тоже исповедь».

— Цикады орут, потому что раздеваются.

Пиза кряхтел, трепеща голосом, как с просыку.

— Как это хорошо, когда мысли оставляют сердце!

— Крошка вот–вот расплачется.

— Но ведь это же хорошо!

— Да. Но ещё лучше, когда наши малыши рыдают хором.

— Дуэтом.

— Позаботься о себе, малыш. Подумай о себе. И всё будет хорошо и у тебя, и у меня, сынок!

— Лучше, конечно, когда они плачут дуэтом.

— Сейчас я подзадам как следует. Пусть рыдают хором.

— Хором — это совсем другое.

Фригидный Гоша (надпись в общественном туалете).

Спасаюсь по–разному. Чаще всего памятью. Всякое вспоминается. Хорошим прошлым спасаюсь от скверного настоящего. Память — маяк на берегу жизни. Блеснёт. Осветит на миг окрестности. А мне достаточно. Успел увидеть, сориентироваться. И даже наперёд прикинуть, в грядущее.

Семивёрстов — Пиза:

— Как? Вот эта бритоголовая и есть знаменитая девственница?

— Да, это она, наша Рэн.

Из подслушанного:

— Наши аборигены, не правда ли, рослые люди!

— А мне так не кажется. Толстомордики, губошлёпы какие–то.

Пиза — Семивёрстов:

— Женщину люби — больше никаких удовольствий не предусмотрено. Любовь к ней — порука прочих добродетелей: веры и верности, надежды и надёжности, правды и правдивости, доброты и добропорядочности… Нет любви — нет ничего. Не надейся на верность и преданность женщины, которую не любишь. Если они и были, то мгновенно растают. Как туман. При первом же проявлении любви к ней другого.

Сокрушить женщину можно, заставить любить нельзя!

— Мы любим то, чего нам не хватает. Я люблю деньги, поскольку мне их всю жизнь хронически недостаёт.

— Ты любишь женщин, потому что тебе не хватает их?

— Женщина — совсем другое. Она — не деньги, она дороже. И сколько бы её ни было, всегда недостаёт.

— Ну, если недостаёт, тогда понятно, — рассмеялся Пиза, что делал очень редко из–за крупных, скажем так, зубов, теснящихся в маленьком зеве как придется.

Вовс:

— За что ты их ненавидишь? Ведь я чувствую, Муст, в тебе помимо обиды и злости ещё некое нечто…

— Ишь, как речью владеешь? Я бы так не смог вывернуться: «некое нечто»! Вот и это я в них не люблю. Эту ловкость ради ловкости. Нет ведь от этой ловкости никому, ни радости, ни пользы. А только кураж — вот, мол, мы каковские! Придумали передачу «Пятый угол». Зачем, спрашивается такое название развлекательной программе? А чтобы с ног на голову переставить и приучить дураков к тому, что белое — это черное, а черное — это красное. Любят прохвосты простаков морочить. И, прежде всего, на словах. Сбитый с толку раб ещё больше раб. Ведь что такое «Пятый угол»?

— Игра.

— Пытка, вот что это. Четверо бьют одного, заставляют искать пятый угол. А теперь, благодаря этой телепоказухе, «пятый угол» — синоним радости. Так вот они извращают все. И, прежде всего, самое ценное, святое. А мы и рады–радёшеньки — хаваем отраву за обе щёки.

— Надо крепить себя, укреплять народ. Сделаем это, станем счастливы.

— Сомнительные личности и паяцы пришли к власти и правят нами. Гений был прав. Мы доживаем век тьмы. Неужели придут Гоги и Магоги?

— А мне вспомнилась притча. Одни ушли в борьбу против других. И погибли. Другие победили, чем тоже погубили себя. Правы оказались третьи. Те, которые возлюбили обычай, то есть ушли к себе, где с молитвой победили себя.

— В таком случае, кому ты тогда молишься?

— Отцу Вселенной.

— То–то и оно.

Вовс — Параскеве:

— Ты тут самый воинственный. Ну? Давай же, начинай бойню! Авось, это и есть выход для нас всех. Давай, начинай войну, пока не нагрянула саранча!

Давайте обнажимся перед всем светом. Пусть мир увидит, какие мы откровенные. Беспощадные. К другим? О, нет! Прежде всего — к себе! Кто ещё, какие нации сегодня способны проделать над собой такое? Вряд ли найдёшь. Таких дураков в цивилизованном мире больше нет.

Пушкин ненавидел в своих многое. Однако был против тех, кто выносил сор из избы.

— Ты мудрствуешь, причём лукаво, потому что живёшь на всём готовом. А я до вчерашнего дня в поте лица своего добывал кусок хлеба.

Пришёл и спрашиваю: «Сколько клубники ты имеешь с этого поля?»

Отвечает, столько–то.

«Отдай, — говорю, — мне весь участок, и я тебе эту ягоду буду сдавать в троекратном размере».

Не дурак, он сразу же согласился.

Ну, я и начал. Выбрал делянку получше, где–то десятую часть поля. Отвёл её под клубнику. А остальное засадил шиповником.