Истоптаны ягоды были за стенами города, и потекла кровь из точила винного, и поднялся поток её до ноздрей конских, и простёрся в длину на тысячу шестьсот стадий (триста километров).

Из подслушанного:

— Мы на пороге мира. Мне кажется, что всё вот–вот кончится.

— Что ты имеешь в виду? Войну с узкозадыми?

— Не совсем. Хотя и это тоже.

— Не надо преступать закон. Вот что я им хочу сказать.

— И ты о законе? Бешусь, когда слышу, как все вы говорите о законе. Какое мы имеем право на это?!

— Почему бы нет! Все мы подзаконные граждане.

— Чушь! Ты и такие, как я, никогда не смогут сравняться с аборигенами по льготам. Они над законом. А мы, ты прав, под ним.

— Ложь!

— А ты не повышай голос! Время твоё ушло. Это в райкомах–обкомах вы командовали. Да и льготы у вас были.

— Вы жили, как хотели. Командовали, как вам вздумалось. Это вы разорили и разрушили всё. Вы заварили эту аборигенскую кашу и кормите нас так сытно, что до скончания дней нам больше ничего не захочется скушать. Не трогали бы их, не было бы сейчас этой ситуации. Неизвестно, когда она исчерпается и чем.

— Не всё так просто, как в твоих филиппиках.

— Ладно! Давай лучше пива хлебнём. Мир?

— Миру мир!

У пивной стойки (продолжение):

— Ваша партия погибла. Потому что боялась пускать в себя лучших. То есть самых талантливых, самых образованных, совестливых и трудолюбивых.

— Не совсем так.

— Но всё–таки «так», хоть и не совсем. Подтверждение тому анкета, в очереди за которой интеллигент стоял, как за квартирой, годами.

— Анкеты — это позор! Согласен.

— И вот теперь остатки вашей партии, уйдя в подполье, пытаются регенерироваться в полноценную силу, якобы более гибкую, более грамотную, более жизненную. Ничего не выйдет, потому что формируется она вновь из тех же посредственных, ленивых, малограмотных приспособленцев.

— Сжёгший мосты не может вернуться. А ведь в прошлом так много хорошего и полезного! Даже если в былом тебе жилось не так, как хотелось или ты заслуживаешь, не забывай: там ты родился. Сжигая мосты, мы уничтожаем память. Тот, кто хулит прошлое, — самый опасный враг. Перечеркнувший пережитое перечёркивает будущее. Обрекший себя на сиюминутное — столько же и живёт. Строить дорогу в прошлое всегда труднее и намного труднее, чем в будущее.

— Поговорить вы умеете. Краснобаи! Тем и брали!

Мы не родители, мы телопроизводители. Параскева.

Единственное имя, которое он помнил из прошлого, было имя его матери. И когда в детском приёмнике у него спросили: как твоя фамилия, — он ответил: Параскева.

А мне нравится это положение тел. Тойфель Кар.

Записная книжка автора:

Сосновые шишки, подсыхая, открывались чешуёй, издавая при этом звуки, напоминающие переключение календаря в механических наручных часах. Обычно календарь звучал ровно в полночь, меняя на своём табло число дня. Хвойные плоды потрескивали, когда подсыхала та или иная чешуйка. Вот эти–то звуки и разбудили меня среди ночи.

Муст — автору:

— Вы о себе слишком высокого мнения. А ведь нет никаких оснований так заноситься. Нет и нет! Вот мой маленький народ знает два, три языка. А ваш брат и своего толком не выучил. И говорите вы коряво, и пишите с ошибками на своём великом и могучем.

У Муста, когда он сердится, рот рыбкой. Морщинка с правой стороны — хвостик. Верхняя губа, выгнутая с гребешком усов — спинка с плавником, нижняя губа — пухлая — брюшко, а левый угол рта — тупой и круглый — головка. Не рот, а розовый декоративный карасик. Человека с таким ртом невозможно испугаться всерьёз. И этим такие люди как раз и опасны. Внешность у них обманчива.

По третьему каналу транслировался фольклорный фестиваль. Инородцы в национальных костюмах виртуозно имитировали горловое пение аборигенов.

— Видишь! Они — это мы. Куда ни кинь — они! Ничегошеньки нам не оставили! — почти вопил Муст. — Полная, повсеместная подмена. Исчезни мы сегодня — никто этого не заметит. А завтра уже о них будут говорить, как про нас.

— Я любил с ней ходить. Она всегда так нежно говорила: пойдём, повеселимся, — вспоминал Яков — Лев. И пояснял: — Повеселиться означало пойти на дело. Многому я научился у неё. Думаю, она в аду.

О той же даме:

— Ему с ней никогда не было скучно. И я им завидовал. Потому что моя баба была грубой и циничной. Она повидала всякого. А меня видела насквозь. Всегда, даже когда я был на высоте, она комментировала наши с ней свидания невыносимо цинично.

Бабуш стряхивал сигарету с балкона девятого этажа. Пепел не достигал земли. Он распадался в ничто.

Что же это происходит? Вот вопрос, который всегда при нас. Мучаемся им, хотя и знаем ответ. Мы знаем его, но боимся произнести вслух. Все начнётся сначала, когда люди посмеют спросить Бога о том, чего не смели спросить никогда.