Судя по виду, мясной породы мужик был здесь хозяином. Так уж повелось в веках, что благосостояние граждан немедленно отражается на их обличии и живом весе.

— Очухался? — процедил он, бросив в мою сторону взгляд из-под набрякших век, и хлопнул в ладоши.

На его зов, сломавшись в поясном поклоне, прибежал раб. В набедренной повязке и с кувшином в руках, засуетился, наполняя стоявшие на низком столике кубки. Не успел он удалиться, как в зал, неся себя с достоинством, вплыла женщина. Красивая?.. Да, очень! Но в глаза первым делом бросалась не красота, а кошачья грациозность движений. На тонко очерченных губах дрожала таившая загадку бытия улыбка.

— Ты звал меня, мой Теренций?

Спросила вроде бы борова, а смотрела с прищуром на меня. В игравшем интонациями голосе звучала нега Востока.

— А, Синтия! Садись, выпей с нами вина… — Тот, кого звали Теренцием, сделал приглашающий жест рукой.

— Не помешаю ли я тебе? Ты, вижу, весь в делах! — проворковала певуче женщина. В ее словах таилась ирония, предназначенная, как нетрудно было догадаться, лишь для меня. — Рим продажен и суетен, у сенатора могут быть тайны…

Теренций воспринял сказанное на полном серьезе, и я подумал, что истолковал ее тон неверно, как вдруг Синтия мне подмигнула. Или это только почудилось? Или мне показалось, что почудилось, будто я своими глазами, а на самом деле… Голова шла кругом, но поскольку я все равно ничего не понимал, то не стоило и беспокоиться.

— Ты права, дорогая, римский плебс вздорен и жаден, — пробасил сенатор и тяжело вздохнул. Скорее всего, от переедания. — Ты даже представить себе не можешь, как ты права! Ночи не сплю, кусок сухой лепешки в горло не лезет от дум о благе народном! Но пришла ты как нельзя кстати, разговор у нас с гостем дружеский, где-то даже задушевный. К тому же не мне тебе говорить, сколь высоко я ценю твое мнение… — повернулся в мою сторону. — Как, ты сказал, тебя зовут?

Я назвал себя. Не дожидаясь, когда Теренций переварит информацию, Синтия повторила по слогам:

— Сергей!.. — покачала головой. — Слитком длинно, думаю, для краткости мы будем называть тебя Геем…

Я поперхнулся. Поданный рабом кубок дрогнул в руке, и добрая половина вина оказалась у меня на рубашке.

— Вижу, тебе мое предложение не понравилось, — засмеялась Синтия. — Но почему? Это же так созвучно благородным римским именам! Взять хотя бы того же Гая Калигулу, не говоря уже о Гае Юлии Цезаре!..

Поскольку плутовка продолжала ехидно улыбаться, мне ничего не оставалось, как постараться звучать убедительно:

— Видишь ли, госпожа…

Ее широко раскрытые глаза сузились до размера щелок, и в них запрыгал веселый чертенок.

— Можешь называть меня Синтией!

На этот раз в игре ее интонаций мне померещилось обещание. Похоже было, миражи становились моей визитной карточкой, но разбираться в собственных чувствах, и уж подавно в ее, было недосуг.

— Видишь ли, Синтия, Гай и гей, по сложившимся понятиям, имена разные, хотя в случае с Калигулой я не был бы так категоричен… — сделал небольшую паузу, призванную подчеркнуть мое уважение к собеседникам. — Для меня, человека из народа, было бы слишком большой честью встать в один ряд с римскими императорами! Хотелось бы верить, что, идя мне навстречу, вы не сочтете невозможным пользоваться полученным мною в школе прозвищем. Поскольку фамилия моя длинна и труднопроизносима, друзья называют меня просто Дэном…

— Ну что же, Дэн так Дэн! — милостиво согласилась женщина, пожав беломраморными плечами.

Держа в руке кубок, как-то очень по-свойски уселась на подиум. Сделала глоток вина. Я поспешил последовать ее примеру. Жизнь явно налаживалась, о чем свидетельствовал изысканный вкус напитка, разительно отличавшегося от той бурды, что впаривают российскому покупателю под разными наклейками.

Молчавший все это время Теренций ожил:

— Похоже, эээ…

— Дэн, — подсказала Синтия, — этого симпатичного парня зовут Дэн, впрочем, ты все равно забудешь!

— Похоже, Дэн, — послушно повторил сенатор, — боги оставили тебя своими молитвами! Или единственный Бог?.. Мне говорили, ты христианин? Отрицать, надеюсь, не станешь?

Отрицать?.. В чем в чем, а в вероотступничестве заподозрить меня было трудно! Каждый русский, часто втайне от себя, в глубине души христианин. Хотя бы потому, что на иную, кроме божественной, милость — а тем паче власти и общества — ему рассчитывать не приходится. Стоит жареному петуху занести свой клюв, как мы бежим в церковь ставить свечку. Но, зная сложившуюся в Риме практику, бравировать своей принадлежностью к религии предков как-то не хотелось. Тем более что в словах Теренция слышалась угроза, и отнюдь не скрытая.

— Или ты, как этот?..

— Апостол Петр! — заполнила оставленную для нее паузу женщина. — Он трижды отрекся от Учителя…

— Именно! — подтвердил сенатор. — Что бы, Синтия, я без тебя делал!

И посмотрел на меня воловьими, навыкате, глазами. Я тем не менее продолжал тянуть время и отвечать не спешил.

— Видишь ли, Теренций…

— Мой Теренций! — поправила Синтия, вскинув со значением палец. — У нас бытует примочка величать уважаемых людей «мой». Этим ты как бы примазываешься к их значимости…