— Маркелов Димка, из Малышева, — равнодушно замечает Данила. После первой рюмки он малость отмяк. — Ты, никак, и изумрудами не брезгуешь?

— А ты глазастый, Данила–мастер, — со скрытой угрозой отвечает Полоз. — Ты прав: плачу зелеными за зеленые. Ты про дядьку его двоюродного слыхал? Тот, дурень, пару лет назад на медные изумруды напоролся, и самый крупный там был с яйцо величиной — не с твое, Даня, со страусиное… Вот он все и сдал родному советскому гусударству и лично рудоуправлению. Так ему премию выписали! Даня! Огромадную! Хватило, чтобы жену в Париж свозить и обратно! Ну, правда, через неделю уже опять жрать нечего было, но это уж совсем другая история…

— Твои дела, я не лезу, — отмахивается Данила. — Ты же у нас благодетель.

— А я не принимаю твоей иронии, — вдруг обижается Полоз, — и брат твой покойный ее не принял бы. А? Как считаешь?

Смотрит жестко, зло, напряженно. Данила закрывается от взгляда хрусталем с водкой. Преломленное хрусталем, лицо Полоза превращается вдруг в змеиную голову. Красивая официантка шуршит по залу болотной гадюкой. Двое у входа обращаются бородавчатыми рептилиями. Прочие просто бледнеют до зеленого, вьются, двоятся и расплываются…

Данила смеется. Невеселым, икающим смехом. Очень неприятным.

* * *

— Хватит, Настя, хватит. Сорок лет я каменной пылью дышал, а с этого ведь не здоровеют. Никому наше с тобой искусство не нужно теперь. Оно ведь разовое, уникальное. А надо такое, чтоб можно было растиражировать да в каждый дом, на каждую полочку, чтоб в любой момент можно было включить и насладиться… Да еще — наслаждение теперь от переживания идет, а не от созерцания. Людям нужно о людях рассказывать, о чувствах людских. А то забыли уж, сами стали ровно каменные либо медные…

Жабрей философствует, попивая коньяк. Любовно смотрит окрест — множество книжных корешков, мерцающий монитор «Пентиума»…

Настя греет коньяк в руках.

— Ну, Никита Прокопьич, ты прямо как столичный критик рассуждаешь…

— Так ведь Жабрей, — усмехается он, — поди, не меньше знает. Ты думаешь, я последние–то годы, как камень забросил, сам камнем сижу? Читал я много, думал не меньше, по заграницам опять же со старухой проездились… Да не по турпутевкам от родного профсоюза, а с умыслом — посмотреть, что в мире творится. Музеи, парки, биеннале, триеннале… Ну, и подлечились, конечно… В Швейцарии… Бажов! — опять оживляется он. — Бажов–то правду написал, только вот вопрос — что с этой правдой делать? Вот в чем вопрос–то: все возможно, больше того — все есть! Вдумайся, Настя — ВСЕ ЕСТЬ! Бери! Но за все надо платить, и никогда — деньгами… И сто лет назад находились людишки — шли к Хозяйке на поклон, и все у них было, только потом…

Замолкает. Настя подается вперед:

— Что потом, Прокопьич?

— Пропадали… — шепотом говорит он. Встряхивается:

— Ну, довольно о пустяках болтать. Завтра пойдешь со мной. На мурашей посмотришь — может, тебе и шкатулка без надобности станет. Выспись.

— Прокопьич, — уже в дверях спрашивает Настя, — а почему ты мне все это рассказал?

— Потом узнаешь, — машет он, — Жабрей спроста не чихнет… Иди, иди…

* * *

Уже вечер. Настя идет по главной улице и видит впереди темное здание столовой и темные фигуры возле нее. Одна фигура выше других и шатается, остальные пляшут вокруг. Настя приближается и слышит голоса — ломкие, сопливо–грубые голоса местной шпаны:

— Данила — говенный мастер… Невесту в унитазе утопил…

— Убью, — рычит Данила, шатаясь в сторону то одного обидчика, то другого.

— Убьешь… Говном закидаешь…

— Гаденыш…

Данила–таки достает одного кулаком. Остальные тут же набрасываются на него. Настя видит — бьют не шутя. Досками. Но и Данила не шутит — один из нападавших скорчился у забора, прижимая руки к животу. В кулаке у Данилы — искра.

— Прекратите, — негромко просит Настя. Ее слышат. Один из зачинщиков, ушедший в сторону, оборачивается, щерится на нее:

— А, Ма–асква…

Настя упирается взглядом в его майку, с тремя желтыми шестерками на зеленом. Он ухмыляется, шагает к ней — и останавливается. Смотрит Насте за спину. Там Полоз.

— Сереженька, уйми своих, — почти ласково просит он.

«Антихрист» коротко свистит, и шайка отлетает от Данилы, уже лежащего. Ни слова не говоря, нападавшие уходят.

Настя спешит к лежащему. Склоняется над ним. Тот открывает глаза… и улыбается. Что–то говорит.

— Что? — переспрашивает Настя.

Губы разбитые, в пыли и в крови, лицо заплывает на глазах.

— Та–ня…

* * *

— Насчет факсов я лукавил, конечно. Они бы тоже не помешали, только в вашем, Настенька, случае все и так предельно ясно.

— Да? Как хорошо! А то вот я как раз ничего не понимаю.

— А вы поглядите…

Полоз бросает на стол старую фотографию. Настя смотрит.

Выпускной класс, очевидно. У парней длинные волосы, огромные воротнички, широкие короткие галстуки. Девочки в каких–то неимоверных кофтах.