Хозяйка находится. Она в кокошнике, улыбается, с полметра величиной.

— Да что ты! Патрик! А Патрик не считает, что это… вот это… — Настя сдерживается, чтобы не разрыдаться, — позорное дерьмо? Претенциозное, вонючее, окаменевшее дерьмо! Мезозойское!

— Поставь на место! — хватает ее за руки.

— В чем дело, Лешенька? Не на что будет в «Национале» с девочкой отдохнуть?

Он выпрямляется. Несколько картинно, несколько медленнее, чем нужно. Идет к двери. Надевает плащ.

— Леша!

Хлопает дверь.

— Give me a reason to be a woman…

— Д-дура! — кричит Настя. Непонятно, кому — солистке «Портисхэд», себе или Хозяйке.

* * *

— Ну что, Данила–мастер, не выходит твой каменный цветок?

Тот, к кому обращаются, пристально что–то изучает, склонившись. Видно небритый подбородок. Нехорошая, бледная кожа — очень тонкая, кажется. С зеленоватым отливом. Отворачивается, встает. Со спины — сильный, высокий парень, коротко стриженный. А выходит он в коридор — из туалета. Вытирает руки. В туалете, видимо, ремонт — лежат плитки кафеля, скособочился новенький голубой унитаз.

— Там трубы не понять какие, хозяин. Не то ржавые, не то вообще деревянные. Подцеплю тебе горшок, а он наутро прохудится — тебе это надо?

— Да не обижайся, я ж шутя–любя…

— Ты не обижайся…

* * *

Екатеринбург. Железнодорожный вокзал. Подземный переход — грязный туннель. В грязном туннеле — грязные люди. Идущие навстречу и на обгон, волочащие с трудом кто сумки, кто — ноги. Крепкие мужики в кожаных куртках, потряхивающие ключами на пальцах: «Такси берем?» Цыганки: «Молодая, спросить можно тебя?»

Настя идет как сквозь строй, все расплывается перед глазами, остается только слепящий желтый свет. Какой–то частник понастойчивей тормозит ее у самого выхода на привокзальную площадь, сквозь шум долетает голос Насти: «Сколько?» Частник: «До Медянки — двести.» — «Да я сюда дешевле добралась!» «Так правильно, вход рубль, выход — два…»

— Настасья Егоровна!

Голос звучит молодо, сильно, властно. Тот же голос, что над нашим Данилой подшучивал. Удивленная, она оборачивается и видит стоящего рядом с темно–синим «Саабом» незнакомого ей мужчину. Он в белой майке, светящейся под фонарем, рыжей куртке и бледно–голубых джинсах. Дверь машины распахнута, хозяин сдержанно и чуть насмешливо улыбается.

Настя подходит к нему, смотрит вопросительно.

— Полоз, Олег Викторович, — представляется он. — Меня попросили вас встретить, время поскольку позднее, а вы девушка видная.

— Должно быть, меня описали детально, — усмехается Настя.

— Чай, не в прошлом веке живем. Фотографии на что?

— А откуда они у вас…

— Ну, а факсы для чего? Право, Настасья Егоровна, вы как коренная москвичка — смутно подозреваете, что по всей остальной России одни сельпо стоят да медведи бродят. Мы едем?

— Едем…

— Едем! В далекие края…

* * *

— Надо же, как здесь красиво стало… — говорит Настя, глядя из машины на ночной Екатеринбург. На улицах, несмотря на поздний час, много народу, горят–переливаются ярко освещенные «остановочные павильоны». Полоз хмыкает.

— Давно в последний раз были в Екатеринбурге?

— В девяносто втором.

— Давненько…

— Здесь тогда стреляли, кажется…

— Здесь и сейчас иногда постреливают. Но реже, конечно.

— А вы не из тех, кто стреляет?

— Я? Нет, я немножко из другой оперы. А почему вы спрашиваете?

— Да друг ваш московский с пистолетом не расстается.

— Серьезно? Ну, это он так, для отвода глаз. Ему вообще–то пистолет ни к чему.

— Кулаками справляется?

— С кем?.. Давайте, я вам лучше музычку какую–нибудь поставлю, хотите подремать — кресло вот здесь опускается…

Скользнув рукой по настиной коленке, Полоз предлагает чуть тише:

— А хотите, в городе переночуем, а в Медянское с утреца махнем…

— Нет, спасибо, — мотает головой Настя, — лучше уж я действительно подремлю… под музычку…

— Ну, как хотите, — Полоз делает неуловимое движение другой рукой, и салон заливает музыка — медленная, тягучая, депрессивная Патти Смит. Настя довольно улыбается, прикрыв глаза, и из–под опущенных век, когда все расплывается и лучится, видит как будто, что спутник ее — он курит, и дым вьется от сигареты, — сам будто вьется вслед за сигаретным дымом, рыжее мешается с белым и голубым, — как будто он выскользнет сейчас туда, наружу, в ночной город… Настя вскрикивает и выпрямляется. Она смотрится очень неловко с прямой спиной в откинутом кресле, как напуганная девочка — очень неловко и очень желанно, — Полоз участливо заглядывает ей в глаза: