— Сколько нам нужно времени, чтобы добраться до моря? — спросил Пепи, завтракавший сидя на корточках хлебом, водой и сушеной рыбой, которой всегда было в достатке на корабле Тоаса.

— Два-три дня от Фив, возможно, даже четыре, — ответил критянин. — Нужен ветер, помимо прочего.

— Хм. — Пепи метнул взгляд поверх голов работающих гребцов. Ахмет расхаживал взад-вперед по дорожке между скамьями с кнутом в руке. — Да, я могу представить себе, что мешает и кое-что еще.

Тоас понизил голос.

— Я почти приветствую атаку войск фараона. Тогда мои люди будут знать, что нам нужно выбраться из страны, и будут на моей стороне. Я не могу сказать им истинную причину нашего бегства, иначе они будут обвинять меня — и справедливо, — что я рискую их жизнями без их согласия и без поручения с их стороны найти им таким образом заработок. Кто-то наверняка предложит вернуть Анхсенамен за награду, и тогда возникнут проблемы.

— Я думал, что хозяин здесь ты, капитан, — раздраженно сказал Пепи.

— Только до тех пор, пока я могу иметь на них влияние. Это пираты, парень, а не сломленные духом наемники на Ниле. Я отдал бы душу за команду старого критского флота, но сейчас нужно заниматься не этим.

— Если мы выберемся, — сказал Пепи, — я воздам дары всем богам, просто чтобы быть уверенным, что тому единственному, кто помог нам, я отплатил. Я предложил бы больше одному маленькому идолу, который имеет огромную силу, но я оставил его в Фивах.

— Откуда ты знаешь о значении такой жертвы? Ты знаешь, существует много богов, а ты будешь беден, как ливийская мышь.

— У тебя много скота, да? Моя госпожа сказала, что ты будешь нашим другом.

— Не для этих глупостей, — резко ответил Тоас. Пусть карлик позлится.

Тоас встал и пошел вперед. Стало уже жарко, он обливался потом, вокруг жужжали мухи. Бессонная ночь тяжелила его веки. И день тянулся так бесконечно долго! Они медленно двигались по сверкающей на солнце воде, скрип и треск вёсел действовал ему на нервы, берега ползли мимо. Должен же быть ветер в этой проклятой стране?

Анхсенамен вышла и встала рядом с ним. Ее глаза были красными от слез, а голос — упавшим.

— Мы около Ахетатона, — сказала она.

— Что? — Он был очень сердит на нее, на солнце, на реку, на тяжело передвигающийся корабль и на весь проклятый мир.

— Ничего, — сказала она бесстрастным голосом. — Я просто хотела попрощаться с ним.

На горизонте появился город, и они проплыли мимо. Очень белым и красивым был Ахетатон, спящий между каменными скалами на берегах отца Нила. Поднимаясь вверх по реке, Тоас разглядывал его и размышлял о том, что это, наверное, самый прекрасный город из всех виденных им. Но Ахетатон был пуст, лишь несколько стариков жили там, как живые привидения на пустых улицах, а скоро и они умрут, ветры занесут город песком, и Ахетатон будет забыт.

— У нас был сад, — шептала девушка. — У нас было много садов, но этот я помню очень хорошо. Он был прохладным и зеленым, с высокими стеками, на маленьком озере росли лотосы и плавали дикие утки. Мы вместе гуляли там по вечерам: отец, мать, я и мои сестры. Отец кормил птиц, а раб играл на арфе и пел для нас. В Ахетатоне было больше смеха и доброты, чем где-либо я встречала с тех пор.

Тоас вытер пот с лица. На его глазах появились слезы. Они жгли ему лицо.

— Итак, прощай, Ахетатон, и спи спокойно, — сказала она. — Нет нигде города прекрасней тебя или прекрасней мечты, в которой ты живешь. Прощай, прощай.

Его слова казались язвительными:

— Да, прекрасная идея, эта самоотверженная доброта ко всему существующему, без сомнения в том, заслуживает оно жизни или нет. Такой яркий пузырь мог вырасти только в мозгу больного и ограниченного в свободе ребенка.

Она посмотрела на него с ужасом.

— Что ты имеешь в виду? — прошептала она. — Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что Эхнатон потерпел в своей стране неудачу и принес Египту разрушения, и это его вина, что сейчас нам приходится спасаться бегством, а по пятам идет смерть. — Его слова звучали тяжело, зло, бессердечно в жарком спокойном воздухе. — Пока Эхнатон жил в своих прекрасных садах и писал гимны солнцу, Азиру и Шуббилулиума, разделили его империю. Я видел, как пал Библос, я был мальчишкой, когда враг ревел у ворот и верный старый правитель взывал к фараону о помощи. Говорят, что Азиру писал на него клевету и Эхнатон слушал эту ложь охотнее, чем посылал людей, которые могли бы победить врагов его друзей. Обольщаясь любовью ко всему человечеству, он позволял людям, что любили его, быть разрубленными на куски, а их женам и детям — проданными в рабство. Города горели в огне, ожидая войск, которые он мог бы послать. Но нет, он любил всех, и Атон запрещал убивать. — Тоас зло усмехнулся. — Хотя я не думаю, что было бы нехорошо убивать муху, ужалившую фараона, или корову, мясо которой он ел, или тащить рабов из Куша и Сирии, чтобы они служили ему. — Он опустил руку на рукоятку меча. — Минос, Хоремхеб — лучшее, что случилось в Египте за пятьдесят лет!

— О, ты тоже… — она заплакала, но поборола рыдания и ушла с поднятой головой, царственно прямо держа спину.

«Наверное, это несправедливо, — устало подумал критянин. — Наверное, я должен перед ней извиниться. Но как эти люди могут не видеть правды? Неужели им нужны их золото и их придворные всю жизнь? К черту, Кноссос тоже был красивейшим городом!»

Солнце горело и катилось на запад. Тоас, проходя между скамьями гребцов, улавливал густую волну человеческой вони, пота, крови и глухих проклятий. Ненагруженная галера шла быстро, но ее скорость медленно падала по мере того, как люди уставали. В их глазах, устремленных на него, он видел кипящую ненависть.