— Нет, больше нет. — Она чуть отодвинулась от него, но не ушла высокомерно, и он вспомнил, что она была, кроме всего прочего, очень молода. — Но грустно, когда у тебя нет предназначения в жизни.

— Это твой выбор, — заметил он, полуулыбнувшись. — Тебе может это не понравиться, ты знаешь. С тобой все может случиться.

— Но я еще буду жива, капитан Тоас.

— Ты боишься умереть?

— Нет… Да… О, я не знаю. Мои родители мало думали о том, что будет после смерти. Они говорили, что любящий Атон позаботится о нас. А потом они умерли, и жрецы Амена вернулись назад. — Она заговорила более высоким тоном, немного дрожа. — Они даже не позволили моему отцу, мертвому, мирно спать. Они достали его бренные останки из могилы, которую он выбрал, и положили его, в бесчестье, вместе с его матерью. Они никому не позволяют произносить его имя, разве что «этот преступник Эхнатон». Ничего не останется в память о нем, так что во времена, когда он умрет даже в ином мире, о нем, у которого не было ничего, кроме любви ко всему, что есть в мире, забудут. Они намекали, что если бы нам, Тутанхамону и мне, не нравились старые боги, нас бы не похоронили, наши души бездомно странствовали бы… О, я не знала, чему верить. Был ли Амен или Атон ненастоящим богом, или же все боги были ложью, а эта жизнь — короткой бессмысленной случайностью, или… — Она повернула к нему свое лицо, и в свете звезд блеснули слезы. — Тоас, во что ты веришь? Что считают правдой на Кипре?

Он покачал головой.

— Одни — одно, другие — другое. Что до меня, то у меня достаточно дел в этом мире, чтобы беспокоиться о мире ином.

— Но когда ты умрешь, что дальше?

— Кто-то рассказывал мне одно, кто-то — другое, но я никогда не слышал ничего из уст того, кто уже умер. Так что я подожду и посмотрю сам. Я говорю так, а вы, египтяне, слишком много думаете о своей последующей жизни. Ты цепляешься за эти мечты и получаешь от этого удовольствие, но забываешь обо всем остальном.

— Я так думаю. Это была хорошая жизнь, и я пытаюсь ее поддерживать. — Она неуверенно улыбнулась. — Я так старалась, но только я следовала этому, а весь ход вещей в этом мире изменился.

— Хм?

Она рассказала ему, как написала царю хеттов, сразу после смерти своего мужа, и предлагала брак одному из его сыновей.

— У меня было семьдесят дней или около того, пока они готовили мумию Тутанхамона. После этого я стала бы им не нужна. Но брак с дочерью фараона порождает притязания на трон Египта. Поступил так однажды старый Шуббилулиума… — И с торжественностью в голосе: — Что было бы не по силам объединенным Египту и Хеттскому царству! Чего бы не могли они сделать!

Он слегка присвистнул. Была ли это та испуганная девушка, которая чуть не упала в обморок во время драки у ворот дворца? Это дитя попыталось совершить такой поступок, что люди помнили бы десять тысяч лет!

Дочь фараона — потомок людей, которые прогнали варваров-гиксосов из государства, завоевали Сирию и заставили трепетать народы Азии, — ради всех богов, это что-то значило!

Он медленно сказал:

— Извини, моя госпожа. Я недооценивал тебя…

Она слабо и неуверенно засмеялась.

— О, давай забудем обо всем этом. Я больше не царица Египта, ты знаешь. Больше я — ничто.

— Ну… Ну, мы все в этом мире движемся вниз.

— Ты тоже? — Между ними неожиданно возникло непонимание.

— Да. Мой отец был из благородной семьи на Крите. Он ушел из дома, когда северяне сожгли Кноссос, и перебрался на Кипр, где подчинил себе самое мелкое сословие.

Помощник вассала в отсталой части земли варваров — ну, я никогда не знал ничего больше, только из рассказов, и я видел чернеющие руины критских городов, так что мне не на что жаловаться.

— Но почему ты стал…

— Пиратом? О, это доходное занятие в дополнение к торговым поездкам и земледелию на бедной почве у себя дома. Нельзя же навсегда осесть в родном краю, ты знаешь. — Его зубы сверкнули в темноте. — Кроме того, я совсем не пират. Я делаю то же самое, что должны были делать твои знаменитые предки, то же самое, что делал твой прадед Аменхотен в Сирии, а эгейские правители делают сейчас в северных континентальных землях, — я завоевываю себе царство. Мы разбойники только в том случае, если терпим неудачу.

И тут она громко засмеялась, с весельем, которое, как он думал, она навсегда утратила. Уже начинало немного светать, пасмурная серость разливалась в небе, звезды бледнели, а палуба была теперь сырой от росы.

Он смог разглядеть ее более ясно, это юное и стройное прекрасное создание, и вдруг сказал:

— Анхсенамен, мне естественно быть твоим врагом. Мне не нравится подвергаться опасности, которой можно избежать, а из-за тебя меня заставили рисковать кораблем, людьми и жизнью. И я не думаю, что сам я нравлюсь тебе больше. Но мнения могут меняться. Давай будем друзьями, хорошо?

Ее глаза расширились.

— Спасибо тебе, — прошептала она.

— Скажи Пепи, — усмехнулся Тоас. — Мне неприятно, что он, глядя на меня, пробует лезвие своего кинжала.

Вскоре она зевнула, потерла глаза, как девочка, и ушла обратно в каюту. Тоас сидел на веслах, глядя на восход солнца в белизне над великой равниной Египта.

— Доброе утро, мой господин Атон, — тихо произнес он. — Доброе утро.

…День прибывал, и движение на реке увеличивалось. Баржи и аравийские суда, морские галеры и лодки курсировали между маленькими деревнями и городами, которые теснились вдоль берегов. Подул ветер, и Тоас вернул своих недовольных людей на весла. Ему и Ахмету пришлось долго уговаривать двоих из них, и он чувствовал, как его преследуют сердитые взгляды команды.