В обед пришел начальник участка. Вызвал Костю на улицу:

– Я трактору солярки выделил, мы тут обойдёмся. Давай устраивай на санях и в больницу. Помрёт и баба и дитё. Фельдшер говорит, срочно надо. Ждать больше нечего. Не разродится сама.

Костя рванулся в комнату:

– Оля?

– Дуся я, Евдокия...
– а-а-а!!!!

– Дунюшка, трактор снарядили. Я счас там тебе тёплое гнездо устрою и в больницу, в Удрей. Ты не бойся. И я, и фельдшер, мы с тобой поедем.

– Туда сколько километров, больше пятидесяти будет?
– спросила прерывисто, хватая воздух ртом. Прикрыла глаза.

– Ну, я пошёл, надо сани тепло устелить.

– Нет. Никуда я не поеду. Мне что там смерть, что тут.

– О ребёнке подумай. Он- то за что погибать должен?
– остановился в дверях, не в силах перешагнуть порог: - Другого выхода нет...

– А-а-а-а!!! Если и спасут ребёнка - отберут, - то ли пот, то ли слезы катились мелкими капельками по вискам и капали на подушку: - а мне всё равно - гибель...

– И не думай! С такими мыслями - точно каюк! Всё бабы рожают... да не терпи ты! Кричи!!! Может с твоим криком-то он быстрее на свет выйдет?!

Вернулся фельдшер.

– У трактора, как назло, что-то полетело. Терпи, Дунюшка. А лучше рожай, поспешай. Потому как пока тракторист наладит поломку, потом дорога... а и в дороге на морозе... сани-то открытые.

– Я там полог сооружу.

– Ох... ладно. Вторые сутки на исходе. Всё, что было в моих силах... в больницу надо... на операцию, - и ушел, будто сам был виноват в тяжёлых родах.

Миновала ещё одна ночь. Костя сидел на табуретке возле кровати. Как чуть успокаивалась жена, дремал и он.

Рано утречком прибежал встревоженный фельдшер.

– Не может он его отремонтировать! Не может! Слей на руки, да выйди.

Костя стоял на крыльце барака. Мысли бежали урывками. До зуда в руках ощущал, как кулак впечатывается в морду того, неизвестного ему следователя, избивавшего его жену, хоть и не рассказывала она подробностей, но и услышанного хватило, чтобы понять, не прошли побои даром. Сказывается и как она замерзала у дороги под ёлкой. И теперь вот... ребёнок, его ребёнок...

– Неужели, Господи, попустишь? Дашь погибнуть в муках двум душам? - Неверующий прежде ни в бога, ни в чёрта, шептал, подняв лицо к небу, просил не ради себя, ради матери и её ребёнка. И не заметил, как скрипнула дверь в коридоре, послышались шаги:

– Слышь? Везти поздно.

Костя сполз спиной по дверному косяку, в глазах потемнело.

– Чего расселся? Везти, говорю, поздно. Ребёнок в проход встал. Будь, что будет, пошли, поможешь.

Он еле поднялся на ватных ногах, да он поможет, он всё сможет! Лишь бы они были живы!

– Значит так, нагреем простынь над печкой, положим на живот, в виде бандажа... ты будешь чуток выдавливать ребёнка этой простынею, а я помогать на выходе. Сил у неё тужиться - больше нет. Хоть дите так, может, спасём.

– А она?

Фельдшер повернулся резко, зло:

– Раньше надо было думать! Она? Сделал своё дело...

– Это же человек родиться!

– А она не человек выходит? В таких муках погибает? Снял бы комнату в Удерее, там роддом. Ей операцию нужно делать!
– фельдшер выбросил окурок: - Был бы молодой да зелёный, а то взрослый мужик и такое дело сотворил... бабу перед родами в глухой тайге! Эх!!! Чем только думал? Всё пошли, а то и дитё поздно спасать будет. Хотя и так... как Бог даст!

Ольгин крик стоял в ушах, заставляя сердце то замирать, то оглушительно стучать по рёбрам. Пот заливал глаза и капал с носа. Он смотрел на фельдшера, а тот командовал:

– Давай, ещё чуток... давай, ну... да-ва-а-аай!!!

– А-а-а!!!
– Косте показалась, что он услышал детский крик в полной тишине. Ни одного другого звука не воспринимал его слух!

– С сыном вас, Константин Александрович. Давай, режь пуповину, - и фельдшер положил в приготовленную мягкую тряпицу орущий красный комок.

– Сын у нас? Слышишь? Сын!
– он наклонился к жене: - Что?

– Пить...

Назвали мальчика Виктор.

После родов шла вторая неделя. В окно заглядывал снежный сугроб, да ветка берёзы, стынущая на морозе. Костя смотрел на жену. В лице ни кровинки. От белёной стены не отличается. Но Витюшку кормит исправно. Молока пока хватает. А вот сама тает на глазах. Про больницу слышать не хочет. Мужики на него как на изверга смотрят. Приходилось терпеть. Не скажешь же им, что для неё больница - это расстрел? На плите варилась картошка с тушёнкой. Он распечатал банку сгущенного молока, развёл с горячей водой: